Реферат: Ольга Погодина-Кузмина Толстого нет Драма в двух действиях

Ольга Погодина-Кузмина


Толстого нет

Драма в двух действиях


От автора: Это новая, измененная и сокращенная редакция пьесы.

Хотя основой сюжета стал документальный материал – воспоминания современников, письма, дневниковые записи – автор не имел намерения создать документально точное отражение событий биографии Льва Толстого. Однако, как представляется автору, все отступления от фактов были продиктованы художественной необходимостью (в том в смысле, в каком ее понимает автор).

^ Время действия - 1910 год.


Действующие лица:


Софья Андреевна, его жена, 65 лет

Александра Львовна, его дочь, 26 лет

Илья Львович, его сын, 44 года

Лев Львович, его сын, 40 лет

Валентин Федорович Булгаков, его секретарь, 23 года

Доктор Сергей Иванович, его врач, около пятидесяти лет

^ Варя, горничная в его доме, 18 лет


Действие первое


Сцена первая. Усадьба


Большой барский дом в усадьбе Ясная поляна. К дому пристроена широкая терраса на каменном фундаменте, где в хорошую погоду хозяева и гости завтракают, обедают и пьют чай. По двору бродят куры, время от времени пробегает кухарка с какой-либо полезной ношей.

Двор окружен молодыми деревцами; поют птицы, солнце играет в ветвях.

Софья Андреевна, нарядная и еще свежая дама 60-ти лет, сидит за швейной машинкой и шьет блузу для мужа. Она держится хозяйкой – после раздела семейного имущества дом и усадьба формально принадлежат ей.

Во дворе появляются Александра Львовна и Булгаков с небольшим чемоданом.


^ Александра Львовна (Булгакову, негромко с досадой). Стыдно признаться, но я ненавижу русский народ, Валентин Федорович. Кругом воровство, пьянство. Твердишь ему каждый день одно и то же, он тебе «слушаюсь», а сам волком глядит. У Звездочки опять вся грива в репейниках… И подпруга подвязана… У них на всё один ответ: «нашей работы не переделаешь». Папа говорит, мы должны любить их, а я не люблю, и не понимаю. У брата Сергея сожгли амбары. Лес наш грабят, просто рубят столетние дубы…

^ Софья Андреевна (подходя к перилам террасы). Саша, это ты? Встретила? Что же так долго?

Александра Львовна. Где папа?

Софья Андреевна. Он прилег в кабинете. Поднимайтесь сюда, что за охота пререкаться с прислугой!


Александра Львовна и Булгаков поднимаются на террасу.


^ Александра Львовна. Вот, мама, Валентин Федорович Булгаков, новый секретарь. Представь, какое варварство у нас повсюду! Там приехали синематографщики с аппаратами, чтобы снимать поезд и вокзал, где начинается паломничество к Толстому. Так жандарм им не позволил. Пришлось мне с ними идти к начальнику станции. А тот сказал, что должен послать запрос тульскому губернатору – без разрешения никак нельзя.

^ Софья Андреевна. Не понимаю, что ты так разволновалась. У них свой порядок.


Софья Андреевна величаво протягивает руку Булгакову, он склоняется над ней в небольшом поклоне.

^ Александра Львовна. Да ведь это же дикость, мама! Это только у нас могут придумать!

Софья Андреевна (обращаясь к секретарю). Как вы доехали, Валентин Федорович? Мужу сегодня нездоровится, он прилег отдохнуть. Я часто забываю, что ему скоро восемьдесят два года, и в таком возрасте неизбежны дряхлость и болезни… (Немного кокетничая.) А я никак не могу чувствовать себя старой. Все осталось молодо: и моя впечатлительность, и душа, и рвение к труду, и желание веселиться!.. Впрочем, вернуть прошлого я бы не хотела. Ты, Саша, по счастью не знаешь, как грустно положение юной замужней женщины, от которой требуют мгновенно отказаться от всех радостей молодости ради самоотверженного, безличного служения человеку, который даже не оценит этой жертвы… Так вы, Валентин Федорович, прямо из Москвы?

Булгаков. Да.

Софья Андреевна. Как бы я хотела вырваться в Москву, хоть на несколько дней! Сейчас сезон концертов в консерватории, а я безумно, упоенно люблю музыку! Вы, наверное, слышали об этом? Признаться, и не только музыку, а и весь этот светский блеск, high life, красивые наряды, изобилие цветов, учтивые и изысканные манеры. Скажу вам откровенно, иногда я жалею, что на роду мне выпало быть женой великого человека, и тащить его трудную ношу вместе с ним, как Сизиф его камень. (После паузы.) Ну, расскажите, что там, в Москве?

Булгаков. Третьего дня на Арбатской площади солдат не отдал чести пьяному офицеру, и офицер шашкой зарубил его до смерти.

^ Александра Львовна (горячо). Какое безобразие и зверство!

Софья Андреевна (искренне огорчаясь). Да, это ужасно. И как много стало таких случаев… Вся наша русская жизнь стала так грустна и тяжела. Сколько было пожаров нынешней зимой, и скольким пришлось раздать помощи! Вот еще сегодня утром приходили из Мясоедова погорелые, и я дала им по семи рублей на двор. Впрочем, что же это, я давно велела Варе, чтобы несли чай. Сходи в кухню, Саша, поторопи.


Александра Львовна уходит. Софья Андреевна вновь берет в руки недошитую блузу.


^ Софья Андреевна. Как видите, Валентин Федорович, мы тут живем простой трудовой жизнью. Встаем на заре, ложимся рано. Лев Николаевич утром работает у себя в кабинете, и выходит обычно только к завтраку. После завтрака он спит, если ему нездоровится, или гуляет, когда хорошо. Или ездит верхом. Вечером читает или принимает посетителей. У вас разборчивый почерк?

Булгаков. Думаю, вполне.

Софья Андреевна. Это важно при переписке. Еще у нас есть «ремингтон» в особой комнате. Вы владеете машинописной техникой?

Булгаков. Нет, но я быстро научусь.

Софья Андреевна. Льву Николаевичу сейчас нужен не просто переписчик, а человек, который мог бы самостоятельно отвечать на письма по религиозным и философским вопросам. Этих писем к нам приходит до сорока в день, и составление ответов очень утомительно. Кроме того, помощь нужна в подготовке сборников мыслей, которыми муж занят в последнее время. Там излагается его философское жизнепонимание.

Булгаков. Я готов приступить прямо сегодня.

^ Софья Андреевна (коротко вздыхает). Весь наш распорядок заведен для его удобства. Утром мы пьем кофе с оладьями и вареньем, большой завтрак у нас в два часа, обед в половине седьмого. Для Льва Николаевича и Саши готовят отдельные блюда, а мы, простые смертные, едим мясо, рыбу, яйца и молоко.

Булгаков. Я тоже вегетарианец.

Софья Андреевна. Это, может быть, похвально, и понравится ему, но если бы вы были женщиной, вы бы поняли, как эти привычки усложняют жизнь хозяйки. Вечно придумываешь для них усиленно кушанья – то суп с рисом на грибном бульоне, то пюре из спаржи, то артишоки, или кашку на миндальном молоке с рублеными орехами. Ведь одним хлебом с луком нельзя кормить, хоть они и заявляют, что ели бы…

Булгаков. Я не разборчив в еде.

Софья Андреевна. А ещё Лев Николаевич любит мед, сушеные фрукты. Хорошо, если лето, а зимой как всё это дорого! Да и к тому же такая еда производит брожение в желудке, а питанья никакого, и он худеет. Маша, наша вторая дочь, умерла от вегетарианства.


Возвращается Александра Львовна, за ней хорошенькая горничная Варя несет поднос с чашками.


^ Александра Львовна. Что ты говоришь, мама! Маша умерла от тифа, все это знают!

Софья Андреевна. Тиф – только последствие. Она с детства была слабой и болезненной, и я ее ограждала от всего. Но когда она вышла замуж и уехала, тут уж я ничего не могла сделать. (К Булгакову). Толстовцы всё обращают в фанатизм, Валентин Федорович, и сейчас её возвели в какие-то героини – за то, что она работала до изнеможения, лечила крестьянок, учила грамоте бедных детей. А я вспоминаю, как приезжала к ней в именьице. Нищая обстановка, отвратительная еда. Ей всего тридцать пять лет, а она сгорбленная, слабая, худая, как старуха. И нервная, с всегда готовыми слезами – они не дружно жили с мужем.

^ Александра Львовна. Мама, разве можно так о мертвой!

Софья Андреевна. Это о живых надо хорошо, а мертвым уже всё равно. К тому же, я правду говорю. (Прислуге.) Что же ты, Варя, накрывай чай! И принеси мое лекарство, на рабочем столике в моей комнате… Впрочем, ты всё напутаешь, я сама сейчас схожу.

^ Александра Львовна. Я принесу, мама.

Софья Андреевна. Ну вот, как будто я кого-то утруждаю!

Александра Львовна. Мне не трудно.

Софья Андреевна. Ты из каждого слова делаешь спор.

^ Александра Львовна (с видимым усилием). Я вовсе не спорю. Ты несправедлива.

Софья Андреевна. И это наша жизнь, Валентин Федорович! У меня страшно разболелась голова, и каждое движение причиняет мучительную боль, а это лекарство могло бы меня избавить от страданий. Но никто не хочет затрудниться, чтобы принести его, тогда как я не сплю ночей…

^ Александра Львовна. Перестань, мама! Здесь чужой человек…


Александра Львовна быстро выходит.


Софья Андреевна. Ну вот, теперь она сядет и напишет пять писем в разные стороны, о том, что я семейный тиран, что я никому не даю жить…


По ступеням веранды поднимается доктор Сергей Иванович, кланяется.


^ Доктор. Мир сему дому. А хозяевам – жить да молодеть, добреть да богатеть!

Софья Андреевна. Здравствуйте, доктор!

Доктор. А вы сегодня свежи, достопочтенная Софья Андреевна. И глазки веселые. Позвольте-ка ручку.


Целует руку у Софьи Андреевны, затем считает пульс.


^ Софья Андреевна. Что вы мне скажете, доктор? Я приму любой приговор.

Доктор. Скажу, что счастливый вы народ, женщины. Наденет новое кисейное платье, и сразу помолодела, и пульс недурен.

^ Софья Андреевна. Один вы, Сергей Иванович, мои новые платья замечаете. Еще кто-нибудь подумает, что я ради вас наряжаюсь.

Доктор. Отчего же, я бы принял как комплимент.

^ Софья Андреевна. Да, познакомьтесь – это новый секретарь Льва Николаевича, прямо из Москвы. А это наш доктор, Сергей Иванович.

Булгаков. Булгаков.


Варя накрывает стол к чаю. Возвращается Александра Львовна с лекарством.


^ Александра Львовна. Вот твои соли, мама.

Софья Андреевна. Благодарю, но это уж не нужно – дорога ложка к обеду.

Александра Львовна (отворачивается от матери). Здравствуйте, Сергей Иванович. А папа отдыхает. Вы в Овсянникове были? Как там наши больные?

Доктор. Больные как положено – болеют. Но дела их не плохи. Марья Александровна велела вам кланяться. А, у вас чай? Я выпью, еще не завтракал. Как подняли с раннего утра к роженице, так и не пришлось закусить. В Скуратове у богатого однодворца жена родила тройню. Любопытный случай.

^ Александра Львовна. А знаете, что говорит про вас папа? Вот Сергей Иванович будет так ездить по больным, всё ездить, а потом умрет, и вся жизнь на это ушла…

^ Доктор. Дорогая моя, Льву Николаевичу вольно рассуждать, он – великий человек. У него Фоканыч украл четыреста рублей, а он этого же Фоканыча в рассказе обрисует, как характерный тип, да и получит свои деньги назад. А нам взять неоткуда, кроме как ездить по больным. (Булгакову). А вы, господин Булгаков, по-видимому, студент?

Булгаков. Да. Но я не знаю, буду ли продолжать курс. Я взял отпуск.

Доктор (с забавной гримасой). Есть предметы, которым я хотя не раз учился, но раз-учился. Впрочем, забыл вам сообщить – в Овсянникове я встретил фотографов с аппаратами, которые намереваются вскоре нагрянуть сюда, чтобы заснять великого старца в кругу семьи.

^ Александра Львовна. Да, я видела их на станции. Я сказала, что если папа будет здоров, то, может быть, и согласиться сниматься. Но сама я отказалась, и не понимаю, зачем им нужно снимать семью.

^ Софья Андреевна. Отчего же, Саша? Семья тоже должна быть, я всегда на этом настаиваю.

Александра Львовна. А я не понимаю твоей настойчивости, мама.

^ Софья Андреевна. Да почему же мне не быть всегда вместе с моим мужем? Это Чертков и его шпионы не хотят, чтобы я была рядом со Львом Николаевичем на карточках. Потому что это разрушит их клевету перед будущими биографами – будто мой муж совершенно от меня отдалился, и в конце жизни мы стали чужими людьми. Я же хочу всем доказать, что это ложь.


Входит Илья Львович в охотничьем костюме, с ружьем за плечами.


^ Илья Львович (не очень приветливо кланяясь). Добрый день, господа. (Показывает убитого тощего зайца.) Я с трофеями. Мама, вели подать мне чаю в комнату.

Александра Львовна. Илья, познакомься, это новый секретарь. А это мой брат, Илья Львович.


Булгаков протягивая руку, которую Илья Львович неохотно пожимает.


Булгаков (глядя на зайца). А я слышал, что Лев Николаевич противник охоты и вообще убийства зверей.

^ Илья Львович (раздраженно). Какая это охота? Только дразнить себя…


Илья Львович уходит.


Доктор. Хотел спросить вас, Софья Андреевна. Тут в издательстве Маркса вышло объявление, что Толстой готовит новую повесть из жизни духовенства. Пишут, что будет вещь посильнее «Отца Сергия».


Софья Андреевна настороженно смотрит на него.


^ Александра Львовна. Что вы спрашиваете, доктор? Вы же знаете, папа не говорит нам своих планов, если вещь еще не завершена.

Софья Андреевна. Все эти издатели пользуются именем Льва Николаевича, чтобы поднимать тиражи и наживаться. У нас нет никаких дел с Марксом, я сегодня же напишу его вдове…

Доктор. Я просто подумал, что было бы неплохо, если бы Лев Николаевич и правда взялся за повесть. Со всем уважением к его публицистике, художественные вещи дороже и мне, да и многим его почитателям. Их ждут – он же всегда умеет удивить новым поворотом.

^ Софья Андреевна. Не знаю. Мне кажется, что у него не идет уже художественное. Он слишком привык проповедовать, и уж не может без этого жить. А созданию художественных образов проповедь только мешает.


Незаметно входит еще один ее сын, Лев Львович, встает у двери.


Доктор (пьет чай, закусывает). К слову сказать, насчет аллегорических образов. Я с полгода назад читал любопытную книгу. Заметки английского путешественника. Он попал в одно племя людоедов, живущее в Африке, в Конго. И рассказывает интересные подробности о том, что как эти антропофаги едят своих военнопленных. Сначала пленного ведут к главному военачальнику, и тот краской отмечает у него на коже тот кусок, который он оставляет себе. Затем пленного поочередно подводят для таких отметок к остальным членам племени – по старшинству, пока всего не исполосуют краской. И жертва спокойно выносит эту процедуру.

^ Софья Андреевна. Ах, доктор, что за ужасы вы рассказываете!

Доктор. Я лишь к тому, Софья Андреевна, что дикари так же покорно принимают эти установления своего общества, как мы, цивилизованные люди, покорно участвуем во всех наших дикостях – взаимном истреблении друг друга на войне, в ограблении бедных богатыми и прочих странностях общественного устройства. Я давно уж вижу, что мы ничем не лучше этих антропофагов.

^ Лев Львович (внезапно, громко). Как я понимаю, мама, этой аллегорией доктор хочет нам сказать, что наш отец живет в своем дому, как этот пленный, которого уже поделили на куски.

^ Софья Андреевна. Лёвушка, ты нас напугал.

Лев Львович. Простите, мама. Но не справедливее ли пугаться нам, домочадцам великого человека, когда всякий день мы видим в своих комнатах посторонних, часто неприятных нам людей… Любой московский сапожник имеет больше приватности за своими дверьми, чем наша семья.


Доктор отставляет чашку, поднимается.


^ Доктор. А знаете ли, драгоценная Софья Андреевна, чем овёс похож на человека?

Софья Андреевна (испуганно). Овёс?

Доктор. Овёс может быть сеян несколько раз. Человек же может быть сеян лишь однажды. Впрочем, и человек может быть несколько рассеян. (Берет свой саквояж.) Что ж, раз Лев Николаевич отдыхает, не надо беспокоить. Поеду на станцию, мне из Москвы с почтовым должны прислать заказной пакет.

^ Софья Андреевна. Возвращайтесь непременно к обеду, Сергей Иванович. Вы знаете, в моем доме вам всегда рады.

Александра Львовна (подходит к доктору, негромко). Не слушайте Льва, он раздражен и зол. Обещайте, что вернетесь.

^ Доктор (с неохотой). Да-с. Мне по пути со станции, а нельзя уезжать, не осмотрев…

Александра Львовна. Спасибо вам. Приезжайте обязательно. Вы один имеете влияние на мама…


Доктор берет шляпу, кланяется. Уходит.


^ Александра Львовна (обращаясь к брату). Зачем ты вечно говоришь ему бестактности, Лев? Доктор много делает для отца и для всех нас. И не за плату, а из дружественного отношения. Для чего эти намеки?

^ Лев Львович. Если тебе не нравятся намеки, я могу сказать прямо. Мы все знаем, что именно благодаря таким «друзьям», как Сергей Иванович, могут появиться на свет бумаги, роковые для будущего нашей семьи.

^ Александра Львовна. Что ты говоришь, Лев! Как это можно говорить!

Лев Львович. Я говорю то, что все уж знают. Чертков нарочно приехал в губернию, чтобы быть поблизости. Он сам не может бывать в доме, поэтому подсылает свих шпионов. Я не удивлюсь, если он и тебя завербовал в свои союзники. Ты же влюблена в него, как кошка, и сделаешь для него любую глупость.

^ Александра Львовна. Боже мой!.. Нет, это не дом, это ад!


Быстро выходит.


Лев Львович (с усмешкой). Толстовская порода! Вы, кажется, в недоумении, господин новый секретарь? Удивлены, что под покровом нашей деревенской идиллии скрываются столь бурные страсти? Что ж, поживёте здесь с месяц, ничему уже не будете удивляться.


Уходит, насвистывая. Софья Андреевна и Булгаков остаются одни.


^ Софья Андреевна. Вы видите, Валентин Федорович, в каком напряжении всех душевных и физических сил мне приходится существовать в моем собственном доме! Вы всё равно узнаете наши тайны, так что я лучше сама расскажу. Владимир Григорьевич Чертков, когда-то бывший первым соратником и другом моего мужа, с некоторых пор начал плести заговор против нас, членов семьи, и в первую очередь против меня. Цель у этих интриг одна – получить в свое распоряжение права на посмертное издание рукописей. Чертков живет в достатке, его интересуют не столько деньги, хотя этой возможности я бы не стала исключать – ведь наследие будет приносить огромный доход.

Булгаков. Я не думаю, что это возможно…

Софья Андреевна (перебивая). Но, конечно, главный движущий фактор здесь не деньги, а его огромное тщеславие. Желание выступить благодетелем человечества, встать рядом и на одну ногу с великим писателем. Я же считаю бесплатное печатание книг моего мужа неисполнимой глупостью. На этом в очередной раз наживутся издатели, вот и всё. Нет, я не позволю отнять у семьи доход, который принадлежит нам по праву божескому и человеческому. Вы согласны со мной?

Булгаков. Сударыня, на меня так много сразу свалилось… Честно сказать, я устал с дороги. Прошу вас, позвольте мне пройти в мою комнату.

^ Софья Андреевна. Ах да, вы до сих пор сидите в дорожном платье! Валентин Федорович, вы должны простить мне мою рассеянность… Мои мысли постоянно заняты нашими нескладными делами. Хозяйство обходится очень дорого, кругом воровство, порубки в лесу, у сыновей долги, а тут еще эти семейные драмы. Варя!


Входит горничная Варя.


^ Софья Андреевна. Что это у тебя – лицо заплаканное?

Варя. Ничего-с, Софья Андреевна. В кухне от печки угар.

Софья Андреевна. Готова комната для господина секретаря? Ступай, проводи. Валентин Федорович, к обеду будет гонг. Мой муж тоже спустится, если пройдет его нездоровье. А сейчас простите, мне нужно пойти к нему и дать ему лекарство. Он принимает лекарства только из моих рук.


Софья Андреевна уходит. Варя провожает гостя. На лестнице Булгакова поджидает Александра Львовна.


^ Александра Львовна (тихо, порывисто). Простите нас, Валентин Федорович… Мама стала совсем ужасна, брат Лев – чудовище, и я сама не могу сдерживаться! Толстовская порода, он верно сказал. Если вы не вынесете жизни здесь больше двух недель, я не удивлюсь и пойму вас.

Булгаков. Меня не страшит эта жизнь, Александра Львовна. Главное, чтобы я мог стать полезен Льву Николаевичу.

^ Александра Львовна. Вы будете полезны, я уверена. Нам еще о многом нужно поговорить… Только не верьте брату – я вовсе не влюблена в Черткова, и никогда не была влюблена. Впрочем, это вовсе не имеет значения. Ступайте отдыхать. Ваша комната в первом этаже.


Булгаков в сопровождении Вари уходит.

Александра Львовна возвращается на террасу. Поджидающий ее Лев Львович курит, облокотившись о перила.


Лев Львович. Что ж, сестра, ты всё бегаешь от меня? Может быть, сядем и поговорим по душам? Я готов принести извинения, если тебя обидел.

^ Александра Львовна. Не знаю, о чем нам с тобой говорить, Лев.

Лев Львович. Хотя бы о нашем отце.

Александра Львовна. Что тут говорить? Ты более всех ждешь его смерти, и даже не скрываешь этого при посторонних. Я же желаю только одного – чтобы он был здоров и покоен, чтобы мог продолжать свою работу, а это почти невозможно в нынешних условиях.

^ Лев Львович (после паузы). Скажи мне правду – он подписал бумагу?

Александра Львовна. Каким бы ни было решение отца по завещанию, мы должны принять его с уважением.

^ Лев Львович. С уважением отдать миллион Черткову и еще неизвестно каким мерзавцам? Нет уж, пусть не рассчитывают! (Подступая к ней.) Отвечай, сейчас же, есть завещание в пользу Черткова или нет?

^ Александра Львовна. Ты пьян, Лев. Иди проспись.


Александра Львовна хочет уйти, Лев Львович хватает ее за руку.


Лев Львович. Отвечай, дрянь!


Александра Львовна хватает с рабочего стола матери колокольчик и звонит.


^ Александра Львовна. Илья Васильевич! Варя! Кто-нибудь!


Вбегает Варя. Лев Львович отпускает сестру.


Александра Львовна. Варя, голубушка, что же ты не уносишь чай? Уже скоро надо накрывать к обеду.

^ Варя. Слушаюсь, барышня.

Александра Львовна. У вас на всё один ответ – слушаюсь, слушаюсь! А кругом пыль, полы не терты, вон, еловые ветки в вазе торчат еще с Рождества. А скоро уж Пасха!

^ Варя. Извините, барышня… Я уберу.


Затушив сигарету в пепельнице, Лев Львович уходит, насвистывая.


Александра Львовна. Полный дом прислуги, а окна в комнатах не мыты, одна паутина, не видно ничего.

Варя (торопливо). Я уберу-с, барышня… А окна во всем доме после зимы еще не мыли. Софья Андреевна сказали, будут баб с деревни нанимать, как на прошлый год…

^ Александра Львовна. Чем пререкаться, быстрее бы сделала, что тебя просят. Вы же теперь не крепостные, вам деньги платят. Как будто мы требуем невозможного!


Варя всхлипывает. Александра Львовна спохватывается, обнимает ее.


^ Александра Львовна. Ну что ты, милая? Ну, полно, полно!

Варя. Я всё сделаю, барышня. Ей-богу, только не бранитесь!

Александра Львовна. Ну полно… Прости меня. Давай, я сама тебе помогу.


Александра Львовна помогает Варе собрать чашки и унести поднос. Из верхних комнат слышен голос Софьи Андреевны.


^ Софья Андреевна. Саша, Саша, скорее, сюда! У папа приступ! Пошли Адриана за доктором! Варя, неси горячей воды… Скорее же, у него ноги отнялись! Он умирает!..


Александра Львовна и Варя торопливо бегут наверх, бросив поднос. Услышавший крики Лев Львович проходит через террасу, с любопытством смотрит вверх.


^ Сцена вторая. Письма


Середина мая, свежая и дружная весна. Вечер. В гостиной, за столом, Булгаков и Александра Львовна разбирают почту. Доктор сидит у самовара и пьет чай с пирожками. Софья Андреевна, одетая в нарядную блузку и шелковую юбку, с букетиком цветов на корсаже, нервно ходит по комнате.


^ Софья Андреевна. Вчера на ночь долго растирала ему живот камфарным маслом, потом положила компресс со спиртом. Ел он сегодня рисовую кашу на миндальном пополам с простым молоком – я не сказала ему, что там коровье молоко, а то бы не стал… Хотела уговорить его съесть яйцо, но не смогла.

^ Александра Львовна. Напрасна эта ложь, мама.

Доктор. А как температура?

Софья Андреевна. Кажется, упала. Знаете ли, Сергей Иванович, когда он болеет, я чувствую такую беспомощность, такое ужасающее одиночество… Как ни трудно мне подчас с Лёвочкой, но все-таки он меня одну любил, он был мне опорой и защитой всю мою жизнь. А если он уйдет? Трудно, грустно мне будет ужасно! Дай бог ему пожить подольше, и мне без него или не жить совсем, или как можно меньше…

^ Александра Львовна. Мама, ты бы тоже прилегла. Подать тебе чаю? Самовар горячий.

Софья Андреевна (кротко). Нет, Саша, я сама налью. Скучно тебе здесь, с больными, я понимаю… Замуж бы тебя отдать.

^ Александра Львовна. Нет, я не хочу! Ты же знаешь, мой идеал с детства — не выходить. И теперь совсем не хочется.

Софья Андреевна. Ты, конечно, это для кокетства говоришь, перед доктором… Хотя, пожалуй, так даже лучше.

^ Доктор (смотрит на часы). А пора бы ему уже проснуться.

Софья Андреевна. Он рано поднялся утром, я слышала, как он шаркает. Написал уже какое-то обращение к рабочим… Бедный, как посмотришь на него, на эту знаменитость всемирную – худенький, жалкий старичок. Совсем пожелтел от лекарств. И всё идут эти посетители, без конца… Я бы завела сторожа и платила бы ему, чтобы он никого не пускал сюда, кроме своих. Или чтобы мне карточки присылали, и я бы уже пускала или нет… Да он не позволит.

Доктор (отставляя чашку). Ну, ничего, голубушка… Кого Бог любит, тому и крест посылает. Позвольте-ка ручку.


Щупает у Софьи Андреевны пульс.


^ Доктор. Надобно мне будет и вас осмотреть после обеда.

Софья Андреевна. Что же, пульс нехорош? Я не удивлена…

Доктор. И пульс хорош, и хозяйка хороша, да служба такая, Софья Андреевна… Как это вы блузку подобрали под пояс, совсем по-французски.

^ Софья Андреевна. Нет, я не удивлена… Я, знаете ли, доктор, видела сегодня странный сон. Длинная, узкая зала, в глубине фортепиано, и за ним друг нашей семьи, известный музыкант, играет свое сочинение. Вглядываюсь, и вижу: сидит у него на коленях наш умерший сын Ваничка, и я сзади только вижу его кудрявую золотистую головку и белую курточку. И мне так радостно и спокойно на душе и от музыки, и от того, что Ваничка здесь… Стукнули ставнями, и я проснулась, но мотив музыки ясно помнился мне и наяву. Так всё было реально, так живо, что я невольно заплакала и плакала долго в подушку, чтобы никого не потревожить…

^ Александра Львовна. Полно, мама, уж сколько лет прошло!

Софья Андреевна (задумчиво). А до сих пор болит во мне это горе… (После паузы.) Говорят, что грех плакать по младенце; может быть!

Доктор. Бог с вами, Софья Андреевна, голубушка, поберегите себя. (Подходит к патефону, рассматривает пластинки.) Что тут у вас? Новые записи?

^ Софья Андреевна. Это Саша из Москвы заказала.

Доктор. Ну, я поднимусь ко Льву Николаевичу. Авось, уже проснулся…


Доктор поднимается по лестнице в верхние комнаты.


^ Софья Андреевна (секретарю). А что, Валентин Федорович, много писем интересных? А я сегодня тоже получила письмо, от моей сестры Лизы из Петербурга. Она прислала мне свои статьи о тарифе, о финансах, о крестьянской общине. Ведь придет же в голову женщине заниматься такими вопросами! А она вся ушла душой в финансы России и постоянно общается с министром Витте. (Смеется.) Подумать только, что когда-то Лев Николаевич чуть не женился на ней вместо меня.

Булгаков. Писем накопилось более ста. Я нескольким ответил то, что поручил Лев Николаевич. Но остальные пока разбираем.

^ Софья Андреевна. Почитайте мне… Мне всегда было любопытно, зачем они всё пишут.


Булгаков выбирает несколько писем из стопки.


Булгаков. Вот интересное письмо. От рабочих Ярцевской мануфактуры. (Читает.) Лев Николаевич, господин Толстой, пожалуйста, разрешите нам тяжелые вопросы о церковных таинствах: крещение, миропомазание, брак, причащение. Чем иным заменить эти таинства и как их принимать? Скажите, как нужно молиться Богу, нужны ли какие действия или нет? Пожалуйста, Лев Николаевич, разъясните нам эти тайны и пришлите ответ. И еще просим вас прислать, если можно, какие поучительные книги, в особенности религиозные.

^ Софья Андреевна. Боже мой… разъяснить таинства! И ведь увидите, он возьмется разъяснять, и разъяснит, по полочкам разложит. И убедит себя и других, что для него никаких тайн и нет вовсе, и всю премудрость он постиг…

^ Александра Львовна. Эти хоть денег не просят.

Софья Андреевна. Да, денежные просьбы – это невозможно что такое… Сколько раз Лев Николаевич просил не обращаться к нему, и даже в печати выступал. Но они всё пишут. То требуют уплатить их долги, то на обучение детей, то на свадьбу. Один раз инвалид с обрезанными пальцами, в подтверждение просьбы, обвел в письме контур своей руки – ему было нужно десять рублей.

Булгаков. Такие просители обращаются ко всем известным людям.

^ Софья Андреевна. Нет, я бы никогда не стала писать подобных писем, даже в крайней нужде. Может быть, только какому-нибудь великому музыканту, Шопену или Листу, с коротким выражением своего восторга. Музыка производит на меня прямо физическое действие, очень острое, иногда хроническое…


Александра Львовна читает одно из писем, усмехаясь про себя.


^ Софья Андреевна. Что там, Саша? Чему ты смеешься?

Александра Львовна. Я себя вспомнила лет десять назад… От гимназистки письмо.

Софья Андреевна. Ну, прочти.

Александра Львовна. Здравствуйте, уважаемый Лев Николаевич… Пишу вам, чтоб рассказать о том, как я несчастна. Если бы вы знали, что это за гимназия, где я учусь! Начальница, старая ханжа, с отжившей душой, с такими же взглядами, встречает и провожает по одежке... Из гимназисток, насколько я наблюдала, всё такие заурядные личности, что трудно найти в них что-нибудь человеческое в истинном смысле этого слова. Все заботы и разговоры их сводятся к тому, чтобы погулять с реалистами... Приходишь домой – еще тоскливее, безотраднее становится на душе. Прошу вас научить, как жить, как быть полезной...

^ Софья Андреевна. Ты разве так чувствовала, Саша?

Александра Львовна. Точно так же. (Улыбается.) Только мне не к кому было писать.

Софья Андреевна (задумчиво). А всё же я послала тому инвалиду десять рублей…

Булгаков. А вот есть ругательное письмо от ярославского студента…

^ Софья Андреевна (перебивает его). Знаете ли, Валентин Федорович, я как раз накануне думала: отчего женщины не бывают гениальны? Нет ни писателей, ни живописцев, ни музыкальных композиторов. И это не оттого, что женщины глупее или менее талантливы! А оттого, что вся страсть, все способности энергической женщины уходят на семью, на любовь, на мужа и на детей. Все прочие способности атрофируются, не развиваются, остаются в зачатке. Когда деторождение и воспитание кончается, то просыпаются художественные потребности – но время уж потеряно, ничего нельзя в себе развить.

Булгаков. Ну, я бы не стал утверждать так однозначно. Есть Софья Ковалевская, Жорж Санд.

^ Софья Андреевна. Это исключения, а в общей массе именно так. Мужчины сделали из женщин своих рабынь, а теперь упражняются в насмешках и оскорблениях над ними… Я знаю, что и мой муж смотрит на женщин с презрением. Это потому, что до тридцати четырех лет он не знал близко ни одной порядочной женщины.

^ Александра Львовна (возмущена). Мама, ты, наверное, забыла, что здесь присутствует твоя дочь!

Софья Андреевна (Булгакову, не обращая внимания на слова дочери.) Я часто думаю, Валентин Федорович, отчего мне не дано было всю жизнь прожить любовью – простой, без рассуждений и критики? Как мне жаль, что я прозрела и разочаровалась во многом! Лучше я бы осталась слепа и глупо-любяща до конца моих дней! (Обращается только к секретарю.) Скажите, почему судьба не дала мне полюбить простого честного человека, а назначила в спутники гения, да еще со всем грузом пороков и недостатков гения! И ведь будет точно, как я и боюсь – для посторонних он останется светочем передовой мысли, а мы, его семья – те, кто положил жизнь на создание условий для рождения этой мысли – мы будем оплеваны и оклеветаны…

^ Александра Львовна (решительно встает). Мама, я принесу твои капли.


Александра Львовна уходит, Софья Андреевна приближается к Булгакову, говорит тихо и быстро, тревожно оглядываясь.


^ Софья Андреевна. А знаете ли, Валентин Федорович, я открою вам секрет. Он давно уж не пишет ради искусства… Я вижу, его волнует только известность. Поэтому он и занят одними посланиями в газеты, да шлет без конца письма во все стороны. (Понижая голос, приближая к лицу Булгакова свое лицо.) Как паук в своем гнезде, который ткет усердно паутину своей будущей славы… Эти письма будут составлять огромные тома. (Пауза. Говорит уже спокойнее.) Я на днях читала его послание к какому-то сектанту и ужаснулась фальши тона этого письма. Ведь он взял за правило учить чужих людей, как и для чего им жить! А сам-то и не знает, для чего живет, и детей собственных научить не смог…


Входит Варя с подносом.


^ Варя. Прикажете уносить чай, барыня?

Софья Андреевна. Разве тебя звали? Что за привычка – когда тебя кличут, ты нейдешь, а когда не нужно, ты всё время на глазах!

^ Варя. Простите, барыня, мне Илья Васильевич приказал…

Софья Андреевна. Разве тебе Илья Васильевич жалованье платит, что ты его слушаешь во всем, а мне постоянно перечишь?

^ Варя (испуганно). Виновата, барыня…

Софья Андреевна. Поди!


Варя уходит.


Софья Андреевна. Вы простите, Валентин Федорович, что я так откровенна с вами… Но вы так легко вошли в наш дом, что я уж считаю вас совсем «своим» и готова обсуждать все наши семейные дела… (Обмахиваясь платком.) Мне почему-то так душно и тяжело сегодня… Наверное, будет гроза. Воздух очень плотный, и ласточки низко летают над озером.


Незаметно входит Лев Львович, по своему обыкновению останавливается в тени, никем не замеченный.

Булгаков поднимается, торопливо собирает со стола письма и бумаги.


Булгаков. Мне надобно на письма ответить, Софья Андреевна.

^ Софья Андреевна (обиженно). Что ж, идите, я вас не держу… Все от меня бегут, словно я заразная.


Булгаков уходит. Лев Львович приближается к матери.


^ Лев Львович. Этот секретарь – шпион Черткова. Не будте с ним слишком откровенны.

Софья Андреевна. Кто это сказал тебе? Вздор, он еще мальчик, наивный и чистый.

^ Лев Львович. Таких-то легче всего использовать в грязных делах. (После паузы.) Надобно потребовать обратно у Черткова рукописи и дневники. Если не доверяют нам, пускай положат в банк, но у чужих это оставаться не должно. Всё это будет стоить немалых денег.

^ Софья Андреевна. Я говорила ему, да ничего не хочет слушать… И Саша с ними заодно.

Лев Львович. Это самое плохое. Чертков даже издали имеет на нее огромное влияние.

^ Софья Андреевна. Я думаю, они как-то обмениваются письмами… Но это всё глупости, я твердо знаю, что формального завещания нет.

Лев Львович. Отчего эта уверенность?

Софья Андреевна. Оттого, что они не посмеют.

^ Лев Львович. Посмели же вытребовать ту бумагу?

Софья Андреевна (нервно). Та бумага не имела силы. Просто какие-то пожелания из его дневника… И там, между прочим, было написано, что он никак не завещает, но просит семью отказаться от авторских прав на издание сочинений. «Сделаете – хорошо, не сделаете – значит, не могли сделать». Да и что вспоминать? Та бумага уничтожена, он при мне порвал.

^ Лев Львович. Новую написать не долго.

Софья Андреевна (смотрит на сына). Ты думаешь, есть опасность?

Лев Львович. Кто угодно, та же Александра сунет ему черновик, продиктованный Чертковым, он перепишет на гербовой бумаге и где-нибудь на прогулке, при двух свидетелях поставит подпись…

^ Софья Андреевна (растерянно). Разве это можно так? Без нотариуса и официального заверения?

Лев Львович. Можно, я узнавал. И будет юридическая сила.


Софья Андреевна встает и ходит по террасе.


^ Софья Андреевна. Нет, они не решатся. И он не сделает. Он же не враг своей семьи…

Лев Львович (нервно перебивает ее). Мы не можем так сидеть. Нужно что-то предпринимать.

^ Софья Анд