Реферат: Параллели

// С 1


О.И.КИЯНСКАЯ



Павел Пестель

ОФИЦЕР

РАЗВЕДЧИК

ЗАГОВОРЩИК


ПАРАЛЛЕЛИ

Москва 2002

// С 3

ББК 63.3(2) 47 К 38

РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Научный редактор кандидат филологических наук, доцент Д. М. Фельдман (Российский государственный гуманитарный университет)

Рецензенты: доктор исторических наук, профессор Е. А. Вишленкова (Казанский государственный университет); кандидат исторических наук, доцент И. В. Карацуба (Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова)

^ КИЯНСКАЯ О. И.

К 38 Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик.

- М: Параллели, 2002. - 512 с: илл.с.32

В монографии доктора исторических наук О.И. Киянской рассматриваются основные этапы военной службы и конспиративной работы П. И. Пестеля - одного из лидеров движения декабристов. Автором вводится в научный оборот значительное количество архивных источников, ранее - по причинам прежде всего идеологического характера - остававшихся вне сферы внимания исследователей. Эти источники позволяют по-новому подойти к изучению личности и деятельности Пестеля. Впервые анализируются в единстве и взаимосвязи служба Пестеля и те задачи, которые он решал, будучи руководителем заговора: задачи организационные, финансовые, агентурные, пропагандистские и т. д. Для историков, политологов, филологов и всех интересующихся российской историей и культурой.

© Киянская О. И., 2002

© Издательство «Параллели», 2002

© Трофимов С. Б., художественное оформление, 2002

ISBN 5-93273-063-3

// С 4


Содержание

Введение 7

Начало пути

Сын «сибирского сатрапа» 15

Легенда о юном вольнодумце 36

Герой Бородина 56

1816-1821

В первых тайных обществах 71

Союз спасения 71

Союз благоденствия 81

«Витгенштейнов адъютант» 90

Генерал Витгенштейн 90

Генерал Рудзевич 94

Генерал Киселев 97

Генерал Ипсиланти и генерал Орлов 119

Александр Пушкин 140

«В погоне за полком» 144

1821-1824

Южный лидер 167

Тулъчинская и Каменская управы 167

Василъковская управа 173

«Объединительные совещания» 181

Командир Вятского полка 196

В полку 196

Заговор и финансы 204

Генерал Сибирский 216

Автор «Русской Правды» 221

// С 5

1825-1826

Полковник Трубецкой и генерал Щербатов 241

Капитан Майборода 253

Вторая половина 1825 года: хроника событий 261

Следствие и казнь 295

Эпилог 326

Приложения

1. Письма А. Я. Рудзевича к П. И. Пестелю 355

2. Документы о «бессарабских командировках» П. И. Пестеля 371

3. Документы о финансовой деятельности П. И. Пестеля в Вятском пехотном полку 401

4. Документы о финансовой деятельности А. В. Сибирского в Вятском пехотном полку 445

5. Протокол допроса Абрама Шлиома Альперона 463

6. Документы о прапорщике Вятского пехотного полка Н. К. Ледоховском 467

Источники и литература 475

Указатель имен 495

// С 6


Введение

Личность и деятельность декабриста Павла Ивановича Пестеля более ста лет привлекает к себе пристальное внимание историков.

Об офицере-заговорщике написано несколько монографий и сотни статей. Диапазон мнений о нем — широчайший. В Пестеле видят и «пламенного революционера», основателя «революционной традиции» в России, и сбившегося с пути либерала, и авантюриста, честолюбца, интригана, буквально «предтечу большевиков». Несмотря на усилия ряда специалистов, стремящихся к достижению научно аргументированных результатов, процесс своего рода мифологизации личности и деятельности декабриста не прекращается.

Эта книга, разумеется, не снимет большинство противоречий и не развеет все мифы. Такое невозможно в принципе.

Ее основная цель — демифологизация биографии Пестеля в целом, научное построение этой биографии. Что предполагает прежде всего анализ как известных, так и впервые вводимых в научный оборот документов.


* * *

Внешняя канва биографии Павла Пестеля, офицера и заговорщика, достаточно хорошо изучена.

Он родился 24 июня 1793 года и был старшим сыном в семье крупного российского администратора конца XVIII - начала XIX века, почт-директора и генерал-губернатора Сибири И. Б. Пестеля. Учился сначала за границей, потом, в конце 1811 года, окончил Пажеский корпус — самое привилегированное учебное заведение тогдашней России.

В 1812 году девятнадцатилетний Пестель, прапорщик лейб-гвардии Литовского полка, участвует в Бородинском сражении, командует взводом, тяжело ранен, награжден золотой шпагой «За // С 7 храбрость», вскоре произведен в чин подпоручика. После долгого лечения Пестель возвращается в армию. Став адъютантом генерала от кавалерии графа П. X. Витгенштейна, принимает участие в заграничных походах, получает пять боевых орденов. Войну он заканчивает поручиком Кавалергардского полка.

Далее следуют годы «мирной» службы в штабе Витгенштейна, вскоре после окончания войны назначенного главнокомандующим 2-й армией. В 1817 году Пестель - штаб-ротмистр, в 1818 - ротмистр. В 1819 году он получает чин подполковника с переводом из гвардии в армию. И наконец, в ноябре 1821 года Павел Пестель становится полковником и получает под свою команду Вятский пехотный полк.

Начало его конспиративной деятельности традиционно относят к 1816 году, когда поручик Пестель вступает в Союз спасения, первую тайную организацию декабристов, где вскоре становится одним из лидеров. Такое положение он сохраняет и в следующем тайном обществе — в 1818 году становится членом Коренного совета, руководившего Союзом благоденствия. В 1821 году, после фактического распада Союза благоденствия, Пестель — организатор и лидер Южного общества. Большинство крупных событий в истории заговора проходят при его непосредственном участии. Он одним из первых предлагает принять цареубийство как метод действия заговорщиков. Убежденный республиканец, Пестель пишет «Русскую Правду» — программный документ Южного общества.

Подведение итогов — и службы, и конспиративной работы — начинается для него за день до восстания на Сенатской площади. 13 декабря 1825 года Пестель арестован по доносу сослуживца, вскоре отстранен от командования полком. В июле 1826 года тридцатитрехлетний полковник «исключен из списков» офицеров русской армии и казнен.

Эта биографическая канва, построенная на строго документированных фактах, принимается всеми. Однако в оценках деятельности Пестеля нет единства ни у его современников, ни у историков.

Судя по отзывам большинства писавших о нем современников, Пестель явно не пользовался у них популярностью.

Еще на следствии многие бывшие соратники по тайному обществу стали обвинять своего лидера в «диктаторских намерени- // С 8 ях»; многие из этих обвинений попали в опубликованное в открытой печати «Донесение Следственной комиссии» по делу декабристов. Впоследствии подобное отношение к Пестелю закрепилось в мемуарах. Человеком, опасным «для России и для видов Общества», считал Пестеля К. Ф. Рылеев1. «Образ действий Пестеля возбуждал не любовь к Отечеству, но страсти, с нею не совместимые», — писал в воспоминаниях князь С. П. Трубецкой2.

«Какова была его цель? — задавался вопросом журналист Н. И. Греч. — Сколько я могу судить, личная, своекорыстная. Он хотел произвесть суматоху и, пользуясь ею, завладеть верховною властию в замышляемой сумасбродами республике... Достигнув верховной власти, Пестель... сделался бы жесточайшим деспотом»3.

Именно так, негативно, оценивали его подавляющее большинство современников. Положительные отзывы о Пестеле единичны.

Однако подобный подход к личности Пестеля решительно отверг в 1850-х годах А. И. Герцен - предложив диаметрально противоположный.

«Люди 14 декабря» для Герцена — «фаланга героев, вскормленная, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя», «богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель (курсив мой. — О. К.), чтоб разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия»4. Согласно этому и другим рассуждениям знаменитого публициста, декабристов в их деятельности одушевляла прежде всего идея сознательного принесения себя в жертву во имя будущего торжества революционных идей.

Среди этих «мучеников будущего» первое место, по Герцену, безусловно принадлежит Пестелю. Вождь Южного общества представляется ему «самой выдающейся» личностью среди членов тайных обществ: «Его крупная фигура главенствует над всем заговором; она сохраняет величие даже в пропитанных ядом донесениях следственной комиссии»5. «Пестель не был ни мечтателем, ни утопистом: совсем напротив, он весь принадлежал действительности, он знал дух своей нации», «он был пророком, а все общество — огромной школой для нынешнего поколения», — писал Герцен6.

// С 9

Герценовский подход положил начало либеральной традиции осмысления личности и дел Пестеля. Под сильным его влиянием Н. П. Павлов-Сильванский написал, например, первую в исторической науке научную биографию декабриста7.

В советскую эпоху такой подход вообще оказался единственно возможным. Этому немало способствовали работы В. И. Ленина, в частности его известная статья «Памяти Герцена»8. Ленин надолго закрепил статус официальных за герценовскими представлениями о декабристах как о «фаланге героев» и «рыцарях из чистой стали».

На представлениях Герцена и Ленина была основана и советская историографическая концепция биографии Пестеля. Согласно этой концепции Пестель, с самого начала жизни разошедшийся со своей средой, с юности был вольнодумцем, мечтал об освобождении крепостных крестьян и ненавидел самодержавную власть. И власть платила ему тем же — преследовала, мешала служебному росту, в конце концов арестовала и казнила. Именно так представляли себе Пестеля авторы научно-популярных работ, вышедших к столетию восстания декабристов9.

В русле ленинских представлений о декабристах работали и авторы большинства серьезных аналитических исследований10. А М. Н. Покровский вообще объявил Пестеля «отдаленным предшественником величайшего практика-революционера наших дней», то есть самого Ленина11.

Подобная концепция весьма уязвима. Она противоречит фактам: до конца 1825 года, когда стала вполне ясна роль Пестеля в заговоре, его никто не преследовал. Более того, Пестель сделал незаурядную даже по тем временам карьеру, в качестве адъютанта Витгенштейна он был одной из ключевых фигур в штабе 2-й армии, в 27 лет стал полковником и полковым командиром. Естественно, что если бы вся его жизнь сосредоточилась только на ненависти к «режиму», вряд ли он смог бы сделать такую карьеру.

Сегодня советская власть ушла в прошлое, а вместе с ней исчезла и необходимость следовать «герценовско-ленинским» представлениям о русском революционном движении. И при изучении личности Пестеля актуальными оказываются прежде всего мнения о нем современников. // С 10

Лейтмотив новейших работ о Пестеле заключается в том, что он был «моральным релятивистом», человеком, который перестал «требовать от себя исполнения нравственных норм и оценивать свои намерения и действия с точки зрения совести», Утверждается, что для Пестеля «средства были закулисной стороной на пути к намеченной цели»12.

Все это, по мнению современных исследователей, привело к тому, что руководитель Южного общества стал «чужим среди своих»: «стиль мышления Пестеля и волевые качества его личности не вписывались в контекст духовной жизни» эпохи 1820-х годов13. Поэтому Пестеля и «нельзя назвать человеком 14 декабря», он «не вписывается в какую-то определенную идейно-организационную структуру, в данном случае в декабризм»14.

Эта точка зрения, конечно, гораздо более объективна и плодотворна. Неприятие Пестеля многими его современниками, и в том числе единомышленниками — реальность, с которой нельзя не считаться.

Однако и здесь остаются вопросы. Заговор декабристов просуществовал в России почти 10 лет, и на всех его этапах Пестель занимал лидирующие позиции. Между тем тайное общество — организация неформальная, и ее руководителей не назначают «сверху». И если бы декабристы на самом деле так ненавидели Пестеля, как они рассказали об этом на следствии и в мемуарах, если бы он был им изначально чужд, он не смог бы занять в тайном обществе того положения, которое занимал.

В большинстве работ о Пестеле его конспиративная деятельность рассматривается в отрыве от служебной. Однако, по мнению С. Н. Чернова, чья написанная в 1920-х годах монография о Пестеле до сих пор не опубликована, руководитель Южного общества был человеком органичным, «не умел выделять себя из дела — и, в частности, мыслил успехи революции в непрестанном сопряжении с ростом своих личных успехов»15. В Российском государственном военно-историческом архиве хранится множество документов, характеризующих Пестеля-военного и, соответственно, Пестеля-заговорщика. Большинство из них до сих пор игнорировались исследователями.

И для максимально полного восстановления биографии декабриста, для выяснения причин столь негативного отношения к нему большинства современников необходимо обобщить // С 11 все доступные на сегодняшний день источники и по возможности беспристрастно рассмотреть давно сложившиеся мифологемы отечественной истории.


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Восстание декабристов. Документы и материалы (далее —ВД.). М.; Л., 1925. Т. I. С. 174.

2 Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983. Т. 1. С. 229.

3 Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 258.

4 Герцен А. И. Собр. соч. М., 1959. Т. 16. С. 171.

5 Там же. М., 1964. Т. 30. С. 746; М., 1958. Т. 13. С. 130-131.

6 Там же. М., 1954. Т. 7. С. 200.

7 Павлов-Сильванский Н. П. Декабрист Пестель перед Верховным уголовным судом. Ростов-на-Дону, 1907.

8 Ленин В. И. Памяти Герцена // Полн. собр. соч. М., 1961. Т. 21. С. 225-262.

9 Чулков Г. Мятежники 1825 года. М., 1927. С. 17-71; Канарский Ю. Вожди декабристов. М., 1926.; Иваницкий С. Вождь декабристов. Л., 1926.

10 Дружинин П. М. К истории идейных исканий П. И. Пестеля// Дружинин Н. М. Революционное движение в России в ХГХ в. М., 1985. С. 305— 329; Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 1—2; Сыроечковский Б. Е. Из истории движения декабристов. М., 1969; Он лее. Балканская проблема в планах декабристов // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 186 - 275. Книга Н. М. Лебедева «Пестель -идеолог и руководитель декабристов» (М., 1972) представляет собой компиляцию из уже опубликованных к тому времени работ и самостоятельного значения не имеет.

11 Покровский Н. М. Очерки по истории революционного движения в России в XIX и XX вв. М., 1927. С. 39.

12 Рудницкая Е. Л. Феномен Павла Пестеля // Annali. Serione storico-politico-sociale. ХI-ХII 1989 -1990. Napoli, 1994. Р.114; Экштут С. А. В поисках исторической альтернативы. М., 1994. С. 188; Парсамов В. С. О восприятии Пестеля современниками // Освободительное движение в России. Саратов, 1989. Вып. 13. С. 33.

13 Экштут С. А. Указ. соч. С. 188.

14 Парсамов В. С. Указ. соч. С. 32; Рудницкая Е. Л. Указ. соч. С. 116.

15 Чернов С. П. Декабрист П. Ив. Пестель. Опыт личной характеристики // РО СПБФИРИ РАН. Ф 302. Оп.1. Д. 1. Л. 76. Искренне благодарю историка В. С. Парсамова, познакомившего меня с этой монографией. // С 12


Начало пути

// С 13


Сын «сибирского сатрапа»


Большинство концепций жизненного пути П. И. Пестеля создавались с учетом оценок личности и деятельности его отца — Ивана Борисовича Пестеля. Это вполне закономерно.

С одной стороны, слишком разителен контраст, чтобы оставить его без внимания: отец принципиально отрицавшего сословные привилегии революционера — генерал-губернатор Сибири, «сибирский сатрап», как называли его современники, отстраненный от должности в связи с многочисленными жалобами на злоупотребления властью, взяточничество, казнокрадство. С другой стороны, разителен не только контраст, сходство тоже немалое: и «сибирскому сатрапу», и «русскому Бонапарту» современники и потомки ставили в вину избыточное честолюбие, деспотичность, непомерную жестокость и т. д. И здесь бесспорно уместен анализ факторов, благодаря которым сложилась хрестоматийно известная репутация И. Б. Пестеля.

В немалой степени репутация эта складывалась усилиями авторитетных мемуаристов. Так, по мнению Н. И. Греча, действительный тайный советник, сенатор и член Государственного совета Иван Пестель был врагом «всякой свободной идеи, всякого благородного порыва», человеком «суровым, жестоким, неумолимым»1. Аналогичный отзыв дает и Ф. Ф. Вигель, полагавший, что «сибирский сатрап» «любил зло как стихию, без которой он дышать не может, как рыба любит воду»2. К тому же, добавлял Вигель, Пестель-отец заслуживал повешения куда больше, нежели сын3. В мемуарах декабристов характеристики И. Б. Пестеля чаще всего тоже резко негативны4.

Однако наиболее яркая характеристика сибирского генерал-губернатора дана в 1850-е годы А. И. Герценом.

«Отец знаменитого Пестеля, казненного Николаем, — пишет он, — был настоящий римский проконсул, да еще из самых яростных. Он завел открытый, систематической грабеж во всем // С 15 крае, отрезанном его лазутчиками от России. Ни одно письмо не переходило границы нераспечатанное, и горе человеку, который осмелился бы написать что-нибудь о его управлении. Он купцов первой гильдии держал по году в тюрьме, в цепях, он их пытал»5.

Объясняя причины такого могущества и безнаказанности Пестеля-старшего, Герцен пишет: «Пестель почти всегда жил в Петербурге. Вспомните, что и проконсулы живали обыкновенно в Риме. Он своим присутствием и связями, а более всего дележом добычи предупреждал всякие неприятные слухи и дрязги»6.

Подкрепляется это объяснение историческим анекдотом, приписываемым известнейшему придворному острослову — графу Ф. В. Ростопчину. По словам Герцена, когда Ростопчин и Пестель «обедали у государя», Александр I, стоя у окна, спросил: «Что это на церкви... на кресте, черное?» Ростопчин же предложил спросить об этом у Пестеля, чьи «чудесные глаза» видят «отсюда, что делается в Сибири»7.

Естественно, что Герцен всячески подчеркивал оторванность Павла Пестеля от его семьи, и в первую очередь от отца. В 1854 году в Лондоне вышла в свет вторая часть книги «Былое и думы». Повествуя о «злодействах» и беззакониях генерал-губернатора Сибири, Герцен описывал сцену последнего свидания отца с приговоренным к смерти сыном: «Говорят, что он в присутствии шпионов и жандармов осыпал сына бранью и упреками, желая высказать свое необузданное верноподданничество. Отеческое увещевание он заключил вопросом: «И чего ты-то хотел?» — «Это долго рассказывать, — ответил оскорбленный сын. — Я хотел, между прочим, чтоб и возможности не было таких генерал-губернаторов, каким вы были в Сибири»8.

Эпизод этот, скорее всего, был Герценом просто вымышлен: документально установлено, что предсмертного свидания не было, Пестель-старший не ругал смертника, «оскорбленный сын» не дерзил отцу. Однако повествование об этом свидании вошло и в несколько последующих изданий второй части «Былого и дум», в том числе на немецком и английском языках9. Характерно, что из первой полной публикации своей книги // С 16 (1861 год) Герцен этот эпизод убрал, возможно, убедившись в фальшивости его звучания. Однако подобный взгляд на Пестеля-старшего, на отношения отца и сына, подкрепленный авторитетом «создателя русской бесцензурной печати», прочно закрепился в историографии.

Так, известный историк конца XIX века В. И. Вагин утверждал: «Крайнее себялюбие, страсть к произволу, потворство своим любимцам, неумолимая мстительность, вот отличительные черты Пестеля». «Употребляя во зло свое звание сенатора, а потом члена Государственного совета, Пестель настойчиво требовал самых жестоких наказаний тем лицам, которых преследовал. Страсть его к преследованию доходила до мелочности»10.

А современный исследователь В. А. Федоров сохраняет убежденность в том, что И. Б. Пестель «деспотически управлял вверенным ему краем, проживая в Петербурге». При его управлении «население стонало от самоуправства, поборов и издевательств властей всякого ранга. Долгое время в этом отдаленном краю законы фактически бездействовали, а губернские уездные власти (sic!) безнаказанно тиранили местное население»11. Федоров уверен, что «сибирский сатрап» был и взяточником12.

В семье Пестелей «царили правила верноподданнической чиновничьей благонадежности и лютеранской ортодоксальности», «кругозор» же ее членов был «узким» и «обывательско-чиновничьим» — утверждал Б. Е. Сыроечковский13. Считая отца декабриста «одним из худших сибирских генерал-губернаторов», Н. Я. Эйдельман делал вывод, что ему было «нелегко понять» старшего сына. «Говорили, — продолжал Эйдельман, — будто он утешился милостью Николая I к другому сыну, благонамеренному Владимиру Пестелю», «пожалованному флигель-адъютантом» на следующий день после казни брата14. Вообще же, по мнению большинства советских исследователей, Павла Пестеля отделяла от его семьи глубокая пропасть — «как по природным дарованиям, так и по моральным качествам»15.

Однако сегодня эти представления все же постепенно уходят в прошлое. На смену им приходят другие: согласно им, «моральный релятивист» Павел Пестель, человек жестокий и авторитарный, был во многом продолжением своего отца и — шире — своей семьи. Эта точка зрения впервые была сформулирована // С 17 еще С. Н. Черновым в 1920-х годах16; сегодня ей следуют многие историки. «В характере Пестеля, отмеченном огромным честолюбием и волей, сказались своеобразно преломленные фамильные черты и влияние, психология, укоренившаяся в нескольких поколениях германских выходцев, делавших карьеру на службе у русского царя», — утверждает, например, Е. Л. Рудницкая17.

И для того, чтобы понять, как в действительности складывались отношения «сибирского сатрапа» со старшим сыном, необходимо прежде всего выяснить, кем на самом деле был Иван Борисович Пестель.

По словам современной исследовательницы Н. А. Соколовой, об истории семьи Пестелей «до ее переезда в Россию мы можем строить только предположения»18. Согласно самой распространенной среди мемуаристов и историков версии, Вольфганг (по-русски Владимир) Пестель, первый точно установленный представитель этой фамилии в России и первый московский почт-директор, по национальности был немцем и «прибыл в Россию из Саксонии»19.

Соколова приводит в своей работе и другую версию: согласно «Готскому альманаху» за 1925 год, «род Пестелей, по преданию, происходит из Англии, где в 1513 г. Томас Пестель был придворным священником короля Генриха VIII. Потомки его впоследствии жили в Ринтельне, Херфорде»20.

Есть и третья — архивная — версия о национальной принадлежности семьи. Так, один из представителей этого рода, Григорий Пестель, писал в конце XIX века, что «семья Пестель имеет происхождение из Дании, и в России ее появление началось со времени царствования императора Петра I, который, будучи в Дании, привез с собою одного из проживавших там братьев Пестель»21.

Какая из этих трех версий на самом деле достоверна — судить трудно. Однако точно установлено, что Вольфганг Пестель сделал русское почтовое дело своеобразным «наследственным бизнесом» своей семьи, и таковым оно оставалось вплоть до начала XIX века. После Вольфганга место московского почт-директора унаследовал его сын Борис, родившийся уже в России22.

// С 18

Внук Вольфганга, Иван Борисович Пестель (1765—1843), не только родился в России, но и никогда ее пределов не покидал. В русском обществе конца XVIII — начала XIX века он был весьма заметной фигурой.

Иван Борисович начал служить по почтовому ведомству в 17 лет; в 24 года сменил отца на должности московского почт-директора — отца перевели в Петербург на такую же должность. В конце 1790-х годов, после смерти отца, Иван Борисович переезжает в Петербург и становится руководителем петербургской почты. Место же почт-директора в Москве «по наследству» достается его младшему брату Николаю.

Согласно мемуарным свидетельствам, российская почта той эпохи работала бесперебойно: Пестели образцово выполняли почт-директорские обязанности. В обязанности же эти входили и поручения «деликатного свойства» — перлюстрация писем.

Декабрист В. И. Штейнгель вспоминал: Иван Борисович в последние годы царствования Екатерины II занимался, в частности, слежкой за московскими масонами и лично Н. И. Новиковым. Письма масонов, утверждал весьма информированный в подобных вещах Штейнгель, «были списываемы в московском почтамте и представляемы почт-директором Пестелем» московскому главнокомандующему князю А. А. Прозоровскому. «Эти-то самые копии послужили Прозоровскому к возбуждению подозрения в императрице, и она указала арестовать Новикова с прочими и произвесть исследование»23. В 1799 году Иван Пестель был назначен президентом Главного почтового ведомства России.

Вообще, «почтовая» деятельность Ивана Борисовича, как впоследствии и его генерал-губернаторство, обросла всякого рода светскими анекдотами; анекдоты эти, между прочим, свидетельствуют о близости Пестеля-старшего к высшим придворным кругам и императорской фамилии. Так, Н. И. Греч передает, что Павел I выразил недовольство деятельностью почт-директора, пропустившего в Россию иностранную газету, в которой говорилось, что император «велел отрезать уши» одной из петербургских актрис. Однако потом Павел I «простил» Пестеля, а актрисе подарил бриллиантовые серьги — для наглядного опровержения клеветы24. // С 19

Опала же Ивана Борисовича, по мнению другого современника, князя П. А. Вяземского, была вызвана провокацией того же Ф. В. Ростопчина, одного из фаворитов павловского царствования. «Он, — сообщает Вяземский, — написал письмо от неизвестного, который уведомляет приятеля своего за границею в заговоре против императора и входит в разные подробности по этому предмету; в заключение говорит он: «Не удивляйтесь, что пишу вам по почте; наш почт-директор Пестель с нами».

Почт-директор уничтожил злосчастное письмо, не посмел представить его царю, и в результате был вынужден покинуть службу25. Одной из возможных причин этой «шутки» Вяземский называет «опасения» Ростопчина относительно растущего влияния Ивана Пестеля при дворе Павла.

После вступления на престол Александра I карьера Пестеля-старшего поправилась: в 1801 году, 36-ти лет, он стал сенатором. Новый император доверял ему и не сомневался в его честности. В первые годы нового царствования Иван Борисович, по личному распоряжению Александра, проводил ревизии в Вятской и Казанской губерниях26. Вершина карьеры Пестеля-старшего и в то же время самый неоднозначный ее этап - сибирское генерал-губернаторство.

В задачу работы не входит подробный разбор оценок деятельности Пестеля-старшего на этом посту. Конечно, оценки эти не вовсе безосновательны. Однако нетрудно заметить, что в них скрыто немало противоречий. Генерал-губернатор жил в Петербурге — поэтому он вряд ли мог пытать сибирских «купцов первой гильдии». Никаких особых «лазутчиков» у генерал-губернатора в Сибири не было: жалобы и доносы на него в столице получали постоянно. Император был прекрасно осведомлен об этих доносах — но держал «сибирского сатрапа» в его должности целых 13 лет, мирясь даже с тем, что Пестель-старший не покидает столицу. И вряд ли Иван Борисович мог делиться «добычей» со своими покровителями, которых, собственно, было двое: граф А. А. Аракчеев и сам Александр I.

Вообще в историографии существуют как бы два Ивана Борисовича Пестеля. Один — «сибирский сатрап», «проконсул», ничего не сделавший для развития Сибири, казнокрад, взяточ- // С 20 ник и мстительный злодей. Другой — хоть и жесткий, но дельный и энергичный администратор александровской эпохи, чье пребывание в должности генерал-губернатора Сибири не смогло организовать «широкую политику хозяйственного и культурного подъема Сибири», но положило начало серьезной перестройке управления этим краем. Таков Пестель-старший, например, в обширной статье энциклопедического словаря Ф. А. Брокгауза и С. А. Ефрона, работах ряда сибиреведов и некоторых новейших историков. Таким он предстает и в неопубликованной работе С. Н. Чернова27.

Главная задача, которую решал Пестель в Сибири, - регламентация деятельности богатейших местных купцов, старательно уходивших от уплаты налогов, подчинение этих купцов единому бюрократическому началу28. Естественно, что решение этой задачи натолкнулось на сопротивление купечества — и Пестель жестоко сопротивление подавлял29. Столь же беспощадно он относился и к пытавшимся противоречить ему гражданским и военным чиновникам.

В Иркутске, тогдашней столице Сибири, Пестель-старший прожил лишь три года, с 1806 по 1809. Большую часть своего генерал-губернаторского срока он действительно провел в Петербурге.

Однако возвращение в столицу имело вполне рациональное объяснение: он надеялся добиться от императора «Высочайшего» разъяснения «о правах высшей местной власти по отношению к министерским органам в сибирских губерниях». И хотя император принял генерал-губернатора благосклонно, необходимые разъяснения так и не были получены30.

Правление Ивана Борисовича в Сибири продолжалось до конца 1818 года. В ноябре этого года Комитет министров принял решение о том, что пребывание Пестеля на генерал-губернаторском посту «оказывается уже несовместным» с государственной необходимостью, 22 марта 1819 года последовал указ о его отставке31. В Сибири началась сенатская ревизия, которую проводил новый генерал-губернатор М. М. Сперанский.

Причины этой отставки следует искать вовсе не в жестокости, взяточничестве и казнокрадстве Пестеля. О том, что про- // С 21 исходит в Сибири, в столице знали: жалобы сибиряков на Ивана Борисовича постоянно рассматривались в Сенате и Комитете министров. Управленческий стиль, которого придерживался Пестель, не был чем-то из ряда вон выходящим: подобными методами действовали многие российские губернаторы.

Падение Ивана Борисовича было вызвано сложным клубком придворных интриг, не последнюю роль в которых сыграл А. А. Аракчеев, сперва покровитель, а впоследствии недоброжелатель Пестеля-старшего.

К 1817 году Пестель, скорее всего не довольствуясь ролью аккуратного службиста и послушного исполнителя аракчеевской воли, стал приобретать некоторую самостоятельность в политических придворных интригах32. Пошатнулось положение при дворе министра финансов Д. А. Гурьева — и Пестеля, к тому времени уже члена Государственного совета, стали прочить на эту должность. Слухи о своем назначении в министры финансов Иван Борисович считал не вовсе безосновательными33. В 1817 году Пестелю, по его собственным словам, был предложен пост министра полиции, от которого, правда, он отказался34.

Именно в конце 1817 года отношения между Аракчеевым и Пестелем испортились. Аракчеев настоял на отставке своего бывшего протеже и на назначении на его место опального Сперанского. При этом Аракчееву пришлось убеждать в необходимости этой смены расположенного к Пестелю императора.

Замечательный русский реформатор М. М. Сперанский, бывший для многих своих современников символом либерализма и вольномыслия, сыграл в судьбе Ивана Борисовича Пестеля роль очень важную.

Они были давними знакомыми и даже приятелями — это видно, в частности, из дошедшей до нас личной переписки Сперанского35. Правда, после опалы Сперанского эти отношения прекратились. В 1812 году Сперанский был обвинен в государственной измене и сослан — сначала в Новгород, а затем в Пермь.

Назначение в Сибирь было для Сперанского концом опалы. Будучи не менее Пестеля опытным в придворных интригах, он повел ревизию осторожно — опасался, что у его предшественника по генерал-губернаторству «могут найтись влиятельные // С 22 заступники»36. Сам Иван Борисович писал впоследствии: в Сибири Сперанский первое время «хотел поступать кротко и особенно без притеснений»37.

Такой ход дела не понравился «врагам» Ивана Борисовича в высшем свете. И уже в середине 1820 года в своем письме Аракчееву Сперанский утверждает, что если раньше не хотел «говорить ничего худого» об Иване Борисовиче, то теперь не может «пожертвовать правдою»38. Согласно мемуарам Пестеля, Сперанский, «забыв и совесть, и правила свои, решился распоряжаться так, чтобы найти как можно более виновных, а мое правление представить в дурном виде»39.

В ходе ревизии новый генерал-губернатор настойчиво стал искать доказательств виновности генерал-губернатора бывшего: организовал три следственные комиссии по вопросу о взяточничестве и казнокрадстве в крае. Но комиссии эти, выявив множество мелких чиновников-взяточников, так и не смогли доказать причастность Ивана Борисовича к подобным злоупотреблениям. Несмотря на это, Сперанский писал в Петербург: «Не верьте бедности моего предместника»40.

Через три года после назначения в Сибирь Сперанский оставил свой пост. Главным результатом его деятельности стала известная «сибирская реформа» 1822 года, которая привела к коренному преобразованию системы управления краем. В основу этой реформы было положено составленное им «Уложение для управления Сибирью», представлявшее собой сборник всевозможных уставов и положений, касающихся сибирских дел.

Конечно, Иван Борисович не имел законодательных и реформаторских талантов Сперанского, однако как администратор-практик Сперанский вряд ли превосходил «предместника». Во многом Сперанский вынужден был пойти по стопам Пестеля: в частности, он довел до конца начатую Пестелем борьбу с самостоятельностью купечества. Кроме того, весьма сомнительно, чтобы жизнь в этой окраине России, каторжном крае, оторванном тысячами километров от столицы, вообще можно было полностью «исправить» умелым генерал-губернаторским управлением.

Любопытно, что сам Сперанский вполне это сознавал. «Как вы могли подумать, что я пущусь управлять Сибирью, коею // С 23 никто и никогда управить не мог?» — честно признавался он в частном письме41. А в официальной бумаге, адресованной министру просвещения и духовных дел князю А. Н. Голицыну, он выражался еще красноречивее: «По необходимости должно решиться оставлять много зла без исправления и утешаться только тем, что оно замечено, обнаружено и со временем, при лучших правилах и с другими людьми, может быть исправлено»42.

Пока в Сибири шла ревизия, Иван Борисович оставался сенатором и членом Государственного совета. Считая себя невиновным во взяточничестве и казнокрадстве, он полагал, что полная отставка и отъезд из Петербурга будут означать признание им своей вины43. При этом он, очевидно, надеялся, что после ревизии его карьера вновь поправится. Однако этого уже не произошло: в 1821 году Сперанский возвратился из Сибири в Петербург, был милостиво принят царем и назначен в Государственный совет.

Царским указом от 28 июля 1821 года «для рассмотрения отчета, представленного сибирским генерал-губернатором по обозрению сибирских губерний», был создан специальный комитет, председателем которого стал министр внутренних дел В. П. Кочубей. В состав комитета вошли люди, которых Иван Борисович к тому времени числил в своих личных «врагах»: сам Сперанский, Аракчеев, Гурьев, князь А. Н. Голицын. Иван Борисович в состав комитета приглашен не был44.

22 января 1822 года последовала окончательная отставка действительного тайного советника Ивана Пестеля. «По совести моей могу сказать, что после моей отставки нога моя не была в доме какого-нибудь министра или другого значительного человека. Я слишком живо чувствовал свою невинность и всю несправедливость подобного со мной обращения, чтобы с кем-нибудь объясниться на этот счет. Охотно бы просил я средств к оправданию, но кто бы меня судил? Те же сильные люди, которые так много трудились, чтобы меня свергнуть. Мне бы опять пришлось перенести столько оскорблений, что они сократили бы мою жизнь, которая была еще необходима моему семейству». «Да не считают меня только жена и дети мои виновным и да унесу я с собою в могилу удостоверение их уваж