Реферат: Верстаков От "Правды"

Виктор Верстаков


От "Правды" до "Свободы"

Служебная повесть





ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА


Вообще-то в названии этой книги кавычки можно убрать. Времена, о которых пишу, – середина семидесятых - начало девяностых годов прошлого века, – довольно отчетливо делятся на два периода: еще советский и уже перестроечный. В первом, со многими оговорками, было побольше правды, во втором - так называемой свободы. Осмысливать и оценивать их не берусь, тем более в нынешние времена, для русских людей неправдивые и несвободные. Но, крепко подумав, кавычки решил оставить. Во-первых, они заменяют неблагозвучное "как бы" ("От как бы правды до как бы свободы"), во-вторых, мне действительно хочется рассказать об истинной "Правде" (газете), в которой я проработал и прожил без малого двенадцать лет, да и мой последующий роман со "Свободой" (радиостанцией, содержавшейся на деньги американского ЦРУ) достоин прямого упоминания - хотя бы потому, что больше двух лет я умудрялся открыто проповедовать в ее эфире коммунистические идеалы и советский патриотизм.


Автор

^ Глава I. "КАК ЭТО ВСЕ СЛУЧИЛОСЬ..."

Во времена моего пребывания в "Правде" главной темой внутренних творческих споров была тема "яканья". Ветераны и большинство газетных начальников считали его новомодной нескромностью. Дескать, партийные журналисты должны объективно излагать факты, разбираться в конфликтах, убеждать и пропагандировать, а не лезть со своими личными мнениями, тем более выраженными от первого лица. Но двое начальников - Главный редактор "Правды" Виктор Григорьевич Афанасьев и редактор по военному отделу Тимур Аркадьевич Гайдар считали иначе. Поскольку всю свою газетную жизнь я провел при главном редакторстве Афанасьева (1976 - 1989), а Гайдар десять лет был моим прямым командиром, то я стал самым, пожалуй, якающим из всех тогдашних правдистов. К тому же, я с детства писал стихи, еще до "Правды" издал первый сборник (в 1975 году, в столичном издательстве "Современник"), а поэзии от третьего лица не бывает.

Впрочем, и для журналистики мы с Гайдаром придумали теоретическое обоснование "яканья". Сверхкоротко оно выражалось примерно так: с какой стати читатель должен верить человеку, которого не знает и не представляет? Со временем мы даже выработали "слоистую" схему построения очерков и репортажей: несколько слов о себе, журналисте (типа "С парашютом мне предстоит прыгать впервые, хотя без него я прыгал в жизни неоднократно"), описание лично увиденного и услышанного, затем обобщение и размышление, затем опять описание и т.д.

Не вижу повода для разительных творческих перемен, хотя собираюсь писать не очерк, не журналистику, а книгу посильно честных воспоминаний. О честности позже, а пока попытаюсь ответить на главное внутреннее сомнение: "Ну и кому это все интересно?" Ведь и сам не читал ничего скучнее, чем история всяческих предприятий, учреждений, трудовых коллективов и прочее. Почему же надеюсь, что мое скромное повествование станет вдруг исключением? Причин, как обычно, две.

Причина первая. "Правда" была не просто газетой с немыслимым по нынешним временам тиражом, но центральным органом пусть загнивающей, однако еще всемогущей партии. Если уж смотреть на эпоху, - то из центрального органа. Да, некоторые пишущие коллеги обзывали "Правду" кладбищем журналистов; пусть даже так, но на это кладбище попадали отнюдь не худшие кадры (кстати, чаще всего из "Комсомольской правды", - возможно потому, что мы долгое время работали в одном здании, реже из "Известий" - конкуренты и "Советской России" - взаимная неприязнь). Впрочем, в середине восьмидесятых "Правда" вдруг оказалась самой молодой по возрасту журналистов среди прочих центральных газет, исключая лишь "Комсомолку", которая и опубликовала эту статистику (5 мая 1987-го).

Причина вторая. Скромности в этой книге как раз и не будет. Партийной скромностью меня достали еще в редакции, однажды и навсегда. Ее требовалось проявлять в командировках, в быту, в публикациях, особенно - в бухгалтерии. Сколько реально получали правдисты? Какие имели льготы, какие права и обязанности - гласные и негласные? Степень их близости к КГБ? Как "залетали" в командировках и как из этого дела выпутывались? Занимались ли любовью в редакции? Где жили, с кем пили и чем закусывали? Ни эти, ни сотни подобных вопросов нескромными не считаю, сам при случае задаю их представителям всяких творческих и трудовых коллективов. Итак, попытаюсь показать редакцию главной газеты партии и страны по-человечески, изнутри, без украшательств, но и без новомодного очернительства.

Для этого придется опять-таки много повествовать о себе. Ведь объективного авторского взгляда, как и объективной откровенности, не существует.

Вот и "Правду" тех лет могу разглядеть только своими глазами и показать только через личное восприятие. Впрочем, и здесь есть одна закавыка: тогдашнее мое восприятие, конечно, отличалось от нынешнего, даже многие вполне объективные факты и факторы с годами видятся по-иному, а в некоторые из них просто не верится. Поэтому наряду с поздними размышлениями и обобщениями буду обращаться к документам и текстам тех лет, особенно – к дневнику. Писал его для себя, без мыслей о возможном использовании в будущем, писал откровенно, но бестолково и не ежедневно. Однако, выбора нет, и дневниковых записей в этой книге будет немало.

Начну с первой - о своем появлении в "Правде", наиболее длинной и путаной. В ту пору я был лейтенантом, год назад окончил Военно-инженерную академию имени Дзержинского, послужил на подземном объекте в районе города Чехова, потом в отделе автоматизации Узла связи Генерального штаба. Сроду не писал никакой журналистики и побаивался КГБ, с которым у меня уже было две истории: кто-то из сослуживцев настучал про мои "белогвардейские взгляды", затем про разглядывание журнала с не очень одетыми женщинами. Зато я писал и печатал стихи, особенно часто - в газете Московского военного округа "Красный воин". Вот эта дневниковая запись:

20 августа 1976. "В начале июля я получил странную телеграмму. Точнее сказать, получила ее жена Ольга и сразу предприняла действия, я-то возвращаюсь домой поздно: служба да и полтора часа на дорогу. Телеграмма такая: "Уважаемый Виктор Глебович Просим позвонить военный отдел Правды 258-74-05 Студеникину Гайдар".

Ольга позвонила, никто не ответил. Телеграмма предполагает что-нибудь срочное. Я стал думать. Гайдар, сын Гайдара, другой такой фамилии запросто не сыщешь. Сын Гайдара - Тимур. Это я слышал. Слышал также, что Тимур был летчиком и погиб на войне. Думал я, думал, и пошел назавтра в "Красный воин". Эрик (Э.Н.Розовский, заместитель ответственного секретаря в этой газете) повертел телеграмму, остался очень доволен:

- Тридцать лет работаю в газетах, но не слышал, чтобы кого-нибудь в "Правду" телеграммой вызывали.

Разговор происходил около пяти вечера. С утра я безуспешно звонил в "Правду", решил попробовать еще разок - прямо отсюда, из "Красного воина". Ответил Студеникин:

- Виктор Глебович, мы собираемся предложить вам поработать для нас. Возможно, придется съездить в командировку. Вы имеете такую возможность?

- Полагаю, что да.

- Вот и отлично. В ближайшее время нам нужно встретиться, обговорить, познакомиться. Неплохо, если бы вы нашли время завтра, пропуск я вам закажу.

- Со стихами?

^ Прозвучало это, как "с вещами?".

- Нет, пока стихи нам не потребуются. Задание будет весьма прозаическим.

Из "Красного воина" я уехал озадаченный, что на военном языке означает "получивший задачу". Нужно было просчитать варианты и подготовиться к любому ходу событий.

Информации прибавилось, но не намного. Гайдара действительно зовут Тимур, он сын Гайдара, значит Тимур Аркадьевич. Летчиком вовеки не был. Капитан первого ранга, начальник военного отдела "Правды". Студеникин – сотрудник этого отдела, в армии фактически не служил, в газету пришел после университета, сейчас капитан. А на войне погиб Тимур Фрунзе, сын, соответственно, Михаила Фрунзе.

Назавтра пошел в "Правду". Дорожка от Савеловского вокзала, большие буквы над современным высоким зданием. Вот она, "Правда". Ан нет. "Крокодил", "Огонек", "Работница", с десяток иных надписей, - нет правды на земле.

Хорошо одетый полувековой мужчина (мне почему-то показалось, что это редактор "Крокодила" - слишком уж не по-советски одет) показал мне дорогу к настоящей "Правде". Дорога петляла между стройками и мусорными свалками, круто сворачивала влево, затем вправо и выводила мимо "Сельской жизни" к бюро пропусков. На выданной там бумажке стояла фамилия Гайдара. Итак, пропуск заказывал Гайдар, значит, прощальная подпись на обороте должна быть тоже его, и я решил искать Гайдара. Прошел весь длиннющий коридор пятого этажа, вернулся к лифтам, из ближнего к ним кабинета вышел полковник в авиационной форме.

- Простите, товарищ полковник, вы не подскажете, где я могу найти полковника Гайдара?

Зациклился на полковниках, и авиатор меня строго поправил:

- Капитана первого ранга. Вот его дверь.

Искал Гайдара в дальних странах, а он в первой комнате по коридору.

^ Вошли мы вместе. Гайдар усадил меня в огромное кресло, обратился к полковнику:

- Видишь, Толя, легок на помине оказался лейтенант. Только мы о нем поговорили, он и пришел.

Они перекинулись еще парой фраз, а я оглядел кабинет. Составной, буквой "Т" стол, два кресла, стулья у стен, шкафы неслужебного вида, кофейный сервиз на журнальном столике, ковер, портреты основателя и руководителя... Слегка потерто, немодно, но – впечатляет".

Полковник в авиационной форме оказался спецкором военного отдела Анатолием Михайловичем Хоробрых, которого я со временем и сменил на должности, оставшись, впрочем, в хороших человеческих отношениях. Ну а первый разговор в кабинете Гайдара почему-то совсем не запомнился, придумывать его не хочу. Помнится только удивившая меня тогда убежденность Тимура Аркадьевича, что человек, который может писать стихи, может все.

Конечно, я приглядывался к Гайдару, пытался понять его через внешность: невысокого роста, слегка лысеющий, быстрый в движениях, но при этом как бы перекатывающийся, кругловатый, лицом смутно похож на портреты отца, однако более настороженный, "не распахнутый". Вероятно, и я не произвел на Гайдара особо хорошего впечатления, - но не внешностью, а молодой наглостью (мне было двадцать четыре года, и всю эту историю я воспринимал как очередное жизненное приключение, не больше того) и полным непониманием журналистики. Во всяком случае, никакой командировки он не предложил и после короткой ознакомительной беседы отправил в соседний кабинет к Петру Студеникину.

Петр поначалу мне совсем не понравился: неулыбчивый, официальный, взрослый какой-то, хотя, судя по внешности, ему было лишь немногим за тридцать. Студеникин спросил, на какую тему я собираюсь писать материал, я назвал сразу несколько, весьма эпохальных: современные курсанты в качестве наследников традиций дореволюционных кадетов и юнкеров, суровые будни подземных дежурств, автоматизация управления Вооруженными Силами, бытовая неустроенность молодых офицеров, военные инженеры как ядро нынешней армии… Странно на меня посмотрев, Петр оставил выбор за мной и предложил зайти уже с текстом.

Дальнейшее было до скучноты предсказуемо. Приносимые тексты Петр отвергал целиком, не опускаясь до правки, после чего произносил несколько фраз о неверном подходе к теме, ложной тональности, и предлагал зайти позже - с другим материалом. Особенно меня бесила его заскорузлая тупость по вопросу тональности. Я был уверен, что пишу современно, "на человеческом языке", на котором и общаются между собой нормальные люди: с иронией, намеками и обобщениями, с использованием профессионально-жаргонных словечек. Увы, только с годами я понял, стократно проверив и перепроверив на собственном редакторском опыте, что именно так, таким языком пишет более половины начинающих авторов (меньшая часть поначалу ударяется в официоз). Кстати, позже, в послесоветские времена, на этот уровень и эту тональность – ироничную, жаргонную, снисходительную – перешла вся без исключения русскоязычная журналистика.

В общем, безрезультатная писанина вскоре мне надоела, эпохальные темы обрыдли, я перестал ходить в "Правду" и вернулся к стихам. Но слух о загадочном внимании ко мне главной газеты страны расползся из "Красного воина" по другим военным изданиям, где я печатался как поэт, и однажды меня вызвали в журнал "Пограничник", предложили написать небольшой материал о Голицынском пограничном училище. Я съездил туда и написал спокойную бытовую заметку о жизни курсантов. Заметка произвела неожиданно сильное впечатление, и мне предложили не замахиваться на "Правду", а перейти служить к ним, в журнал. Помню, что я удивился и не поверил в такую возможность: пограничники относились тогда к КГБ, а я числился в обыкновенной армии. Вероятно, мое недоверие восприняли как размышление и колебание, заставили спешно заполнить какие-то бланки, включая огромный анкетный, взяли для публикации очередную подборку стихов, заказали еще один репортаж, но и предупредили, что кадровое решение последует месяца через два - раньше в КГБ не бывает.

В ту пору я служил на объекте в Сокольниках, где размещалась и рота обеспечения Узла связи ГШ. Служба была замечательная: мы, лейтенанты, играли на окраине парка в футбол, умеренно выпивали, с наслаждением – ведь на природе - закусывали. Спирту всегда хватало (он выдавался нашему отделу автоматизации для промывки контактов новенькой, еще не требующей подобного расточительства электроники), а с закуской обычно выручал старшина роты обеспечения прапорщик Василий Пивторацкий, под рукой которого были местная столовая и продовольственные склады. Впрочем, ерничать и упрощать не хочу: с Василием нас, недавних выпускников Дзержинки, объединяла не только закуска, но и судьба, он был нашим ровесником (1951-го года рождения), да и в армию пришел в том же году, когда мы стали курсантами, в 1970-м.

В предвкушении суеты, которая скоро поднимется в тихих Сокольниках при моем отзыве в КГБ, я решил порасспрашивать Василия о его взглядах на службу и жизнь, записал и обстоятельства наших бесед (строевая песня на улице, докучливые посланцы от разнообразных начальников, хозяйственные просьбы дневальных), изложил это все на бумаге - в том же стиле и выражениях, в которых обычно писал дневник, и понес-таки в "Правду": более как повод для прощального визита, нежели как материал для оценки и публикации.

Студеникин, прочитав "Старшину" - так я озаглавил записи бесед с Пивторацким, - опять посмотрел на меня странно, отнес материал Гайдару, вскоре вернулся за мной. Тимур Аркадьевич поднялся из-за стола и торжественно объявил, что очерк у меня получился и будет опубликован в ближайшие дни.

"Старшину" действительно напечатали, а года через два приятель-офицер из Военно-политической академии имени Ленина принес мне "для сведения" толстенную пачку его ксерокопий: оказывается, слушателям редакторского факультета академии было приказано изучать мою первую публикацию как образец построения очерка!

В то же, примерно, время выяснилась и причина "облома" с моим приглашением в "Пограничник": не прошел проверку, обязательную для всех кандидатов в сотрудники Комитета (видимо, сказались истории с "белогвардейщиной" и малоодетыми женщинами).

Ну а в "Правду" меня все-таки взяли: сначала стажером, а в сентябре 1977-го - специальным корреспондентом военного отдела. Партия в те годы до мелочных проверок не опускалась.

^ Глава 2. ОБРЕТЕНИЕ ГЛАВНОГО

"Правда" была большой. Проверил сейчас по телефонному списку-справочнику тех времен, пересчитал: 18 внутренних творческих отделов, 7 международных. Плюс традиционно пухлый секретариат, - одних заместителей ответсека 10 персон, да еще специальные корреспонденты и группа выпуска секретариата. Плюс отделы проверки, кадров, секретной документации, организационно-массовый, плюс корректура, машинописное и стенографическое бюро, библиотека, газетный архив, экспедиция... Впрочем, отделы частенько перетасовывались, меняли названия, разбухали и сокращались, порой до одного-единственного сотрудника – например, отдел социалистического соревнования и пропаганды передового опыта в концовке семидесятых.

Периодически разгоняли и "вольных художников" – спецкоров при секретариате: в 1979-м их было двое, в 1983-м – десять, в 1989-м один. Зато неприкасаемы были трое политических обозревателей: двое постоянных, заслуженных, но и заштампованных (Жуков и Корионов), и кто-нибудь из относительно молодых, пишущих еще на понятном языке (в мои времена Всеволод Овчинников, потом Геннадий Васильев).

Утомился от цифр - добавлю в другой главе, перейду к должностям. Творческие были такими: стажер, корреспондент, старший корреспондент, спецкор отдела, спецкор при секретариате (временами их переименовывали в обозревателей), консультант отдела, заместитель редактора "Правды" по отделу, редактор "Правды" по отделу, политический обозреватель, ответственный секретарь с десятком своих заместителей… Вне редакционных стен работали собственные корреспонденты – примерно шестьдесят внутренних и полсотни международных. Ну а на вершине редакционной пирамиды обитали трое заместителей Главного редактора "Правды", один первый заместитель и конечно, Главный редактор, при мне, все двенадцать лет – Виктор Григорьевич Афанасьев.

Первая встреча с ним меня настолько ошеломила, что именно ее вспомнил аж в 1987-м, отвечая на вопрос нашей редакционной многотиражки "Правдист" о самом памятном дне в газете. Вот этот ответ (намеки из него расшифрую ниже):

"Десятилетней давности день, когда впервые присутствовал на заседании редколлегии. Помню до мелочей.

Было это, разумеется, еще в старом здании, в достойно высоком зале, где слева от входа висел на стене барометр в виде морского штурвала, где сбегали вниз две коленчатые лестницы и где еще было слышно, что заявляют в номер и о чем вообще идет речь среди руководства. Где можно было курить. Без нескольких минут одиннадцать начали приходить и рассаживаться журналисты, без трех минут вошел солидный грузноватый человек с несколько неясной улыбкой, словно он собирался здесь ворожить.

^ Сердце у меня дрогнуло, и я шепотом обратился к сидящему рядом человеку, в котором было что-то кожуховское (см. "Железный поток", авт. А.Серафимович):

- Это Главный редактор?

- Как бы не так.

Без минуты одиннадцать вошел еще кто-то - спортивно ссутуленный, в потертых джинсах и черном батнике до колен. С сигаретой в зубах.

В пять минут двенадцатого я начал бояться, что сейчас должно случиться что-то страшное. Но, выслушав мнения и усугубив их собственным выступлением, человек в батнике сказал, что номер ведет Парфенов, и все разошлись.

^ Вспоминаю тот давний страх и не знаю, радоваться или грустить. Теперь-то уже ничто не пугает, привык, а все же, все же..."

Намеки здесь простые, с потугой на каламбурность. "Ворожить" на редколлегии мог, конечно, только заместитель Главного редактора Иван Егорович Ворожейкин, - человек могучий во всех отношениях. Кстати, на темной заре перестройки он, тоже на редколлегии, в сердцах обругал "ветер с Волынской дачи" - ясный намек на пребывающего там ярого перестройщика А.Яковлева, все это поняли, а кто-то еще и донес Яковлеву, и Ворожейкина с должности сняли.

Ну а больше всего "кожуховского" было, разумеется, в нашем легендарном кадровике Федоре Федоровиче Кожухове, который и привел меня на первую редколлегию. Хотя однокоренных, похожих фамилий было в "Правде" на удивление много: Кожевникова, Кожемяко, Кожанов, Кожухова (не родственница)…

И все-таки: что именно испугало на первой редколлегии новичка-журналиста? Для понимания этого вынужден повторить, что в "Правду" пришел молодым, пришел из армии, где на политзанятиях и партсобраниях многократно слышал и сам озвучивал постулаты о руководящей и направляющей роли КПСС, ее ленинском курсе, нерушимости партийного слова и дела, клялся в верности партии и правительству... Да, пытался и вольнодумствовать, но после двух вызовов в особый отдел надолго запомнил, чем это дело чревато.

"И вот сижу я в Туруханском крае..." - точнее, в зале редакционной коллегии Центрального органа КПСС, а развалившийся в главном кресле человек покуривает иностранную темную сигарету и говорит примерно такие слова:

- Да им в ЦК делать нечего, вот они дурью и маются... Менять надо все к чертовой матери... Вот я, кстати, вчера прилетел из Франции...

Далее последовал ироничный по тональности, но в общем-то вполне благопристойный отчет о заграничной поездке (кажется, на праздник "Юманите"), после чего прозвучал голос из зала:

- А француженки как?

- Да как обычно. Страшноватые, зато держаться умеют... Но нижнее белье все-таки грязное.

Помню, что именно на этих словах я переборол страх и начал осознавать: у меня появился Главный.

Впрочем, личные отношения с Афанасьевым долго не складывались и не могли сложитъся по определению. Во-первых, я был слишком молод для серьезной должности специального корреспондента военного отдела, на которую меня назначили после краткой стажировки. А во-вторых и в-решающих, Главный явно недолюбливал Т.Гайдара, что выражалось во флегматичном поругивании материалов и всей работы отдела. Тимур Аркадьевич тоже позволял себе некоторые высказывания об Афанасьеве, – разумеется, непубличные. Истоки этой личной неприязни больших и ярких людей я поначалу не понимал. Конечно, мог иметь косвенное значение национальный вопрос (мама у Тимура была еврейкой, отец от них рано ушел, сын воспитывался, рос и продолжал жить в очень нерусской, а местами и антирусской среде), но евреев в редакции было немало, и многих из них Главный приближал и возносил, порою даже не по заслугам и таланту. Возможно, загвоздка была именно в яркости личностей и вытекающей отсюда внешней известности. Тимура Гайдара ("Тимур и его команда"!) знали в стране десятки миллионов людей, Виктора Афанасьева – только скромные миллионы подписчиков "Правды" и студентов-гуманитариев, сдающих экзамены по его полузапрещенному (из-за неслыханной простоты именуемому "философией для домохозяек") учебнику "Основы философских знаний".

Кстати, в первые свои газетные годы я почему-то не воспринимал Афанасьева как человека тоже в прошлом военного, офицера и более того – офицера-фронтовика. Мешала не только вольность (почти "стиляжность") одежды и поведения, но и редкостная для людей его поколения увлеченность спортом, причем тоже весьма экзотическим - водными лыжами. В незимние месяцы он катался на них почти ежедневно, покидая редакцию на несколько часов между двумя выпусками газеты. Ну а зимой, тоже почти ежедневно, плавал в бассейне издательского спорткомплекса. Однажды мне довелось плескаться на крайней дорожке, пока Главный отмеривал бассейн по центральной. Плавал он грамотно, кролем, с притопленной, изредка поворачиваемой для дыхания головой, плавал быстро и безостановочно. Но поразило другое: левая рука его поднималась как-то натужно, неловко, не разгибаясь до конца ни на воздухе, ни в воде. И мне вспомнилось услышанное от кого-то из редакционных ветеранов-фронтовиков: был летчиком, ранен, контужен... Сам же Виктор Григорьевич свое фронтовое прошлое не вспоминал никогда - ни на работе, ни дома, это в недавнем общении подтвердила мне и его дочь Ольга. Даже в своей поздней книге воспоминаний (сигнальный экземпляр появился на сороковой день после смерти) "Четвертая власть и четыре генсека" Афанасьев начал повествование только с послевоенных лет. Впрочем, одна из глав с демонстративно легкомысленным заголовком "Награды и привилегии - тоже радость" начиналась так: "За свои боевые заслуги я получил десяток наград. Самая дорогая из них - медаль "За отвагу", которую мне вручили в 1943 году - тогда вопрос "кто кого" еще не был решен. Дальше были солидные боевые ордена..."

Да и свои первые послевоенные годы Виктор Григорьевич описал тоже скупо, опустив трагические и "слишком личные" эпизоды. Некоторые из них Ольга Викторовна разрешила мне упомянуть.

Вскоре после войны офицеры-фронтовики части, где служил Афанасьев, вдруг решили жениться. Начальство - тоже ведь еще настоящее, фронтовое - отнеслось к их желанию с пониманием и командировало офицеров в Москву на поиски добротных столичных невест. Виктор Григорьевич познакомился с подходящей кандидатурой на танцах в Баумановском саду, сделал предложение, но сразу увезти девушку не смог. Вернулся в свой глухой гарнизон близ Читы, прислал оттуда невесте проездные документы и строгое предупреждение, что если она не выедет означенным поездом, то за нею будет выслан военный конвой. Позднее Людмила Петровна любила рассказывать о своих тогдашних страхах и колебаниях, о тайном бегстве из семьи и с работы (Московского телеграфа), после чего немалое время числилась в розыске.

На условленной станции Бада никто москвичку не встретил, она с трудом дозвонилась в гарнизон, долго сидела на пустой ночной станции. Жених был занят на службе, появился не скоро, – зато красивый, шумный, в шуршащем кожаном пальто…

Через положенное время у Афанасьевых родился первенец Юра, но в земляночном закутке, где они жили, заболел воспалением легких и в шесть месяцев умер. Возможно, его смерть оказала влияние не только на родителей, но и на будущее страны. К этой непростой мысли я еще вернусь, а пока закончу о "слишком личном". Там же, возле Читы, у Афанасьевых родилась дочь – в 1949-м, а через семь лет, уже в Челябинске, второй сын. Людмила Петровна умерла в 2002-м, подробности их семейной жизни – это уж действительно слишком личное, но Виктор Григорьевич любил вспоминать, что из всех сослуживцев, ездивших в Москву за невестами, прожил с женой до конца и не развелся лишь он один.

Да, Главный разительно не походил ни на офицера-отставника, ни на ветерана войны, ни тем более на современного партократа. В редакции было достоверно известно, что ему предлагалось, не покидая работу в "Правде", стать Секретарем ЦК КПСС (он был "просто" членом ЦК). В ту пору у меня уже появились общие с Главным друзья и подруги (о чем речь впереди), и я знал истинные причины его отказа от секретарства: не хотел обязательного для Секретарей ЦК согласования всех печатных и устных выступлений, а пуще всего не хотел тоже обязательной круглосуточной охраны, поскольку ценил свободную личную жизнь. Поэтому же отбивался от установки кремлевского телефона ("вертушки") на квартире и даче, не имел телефона, даже самого простенького, в служебной машине. Кстати, именно из-за машины я однажды плохо о нем подумал.

По должности Главному была положена "Чайка", и она в гараже имелась, но ездил он на самой обычной, без всяческих украшений "Волге". И вдруг после какого-то отпуска или другого отсутствия пересел-таки в "Чайку". Да что там пересел, – возлег! Я даже не поверил своим глазам, когда увидел у редакционного входа подъехавшую громадную пустую машину, в которой разве что через минуту приподнялась на заднем сидении фигура Главного. Вскоре увидел подобное снова, рассказал об этом с иронией редакционным друзьям и даже в семье. Но версия о перерождении Главного через неделю-другую скончалась: он вернулся в привычную "Волгу" и ездил опять сидя. Много позже я со стыдом узнал, что Афанасьев тогда в очередной раз покалечился на водных лыжах – повредил позвоночник; до этого, между прочим, дважды ломал руки и четырежды – ребра.

^ Глава 3. ТИМУР И ЕГО КОМАНДА

Но личные отношения с Главным, повторюсь, у меня долго не складывались, - сводились к встречам на редколлегии и в коридоре четвертого этажа, где располагался его кабинет. Зато с Гайдаром общались если не ежечасно, то ежедневно. С Петром Студеникиным и вовсе не расставались: мы сидели в одном маленьком кабинете, напротив друг друга, за сдвинутыми сто­лами, так что подойти к нам можно было лишь сбоку, а стать между нами не мог никто, даже Гайдар. Обида на Студеникина за его почти бессловесное неприятие моих первых, действительно слабеньких материалов быстро прошла, мы разглядели друг друга и подружились. К прочим же коллегам, включая Гайдара, Петр зачастую был весьма недоверчив. С этим я столкнулся уже в первые газетные дни.

На радостях, что приняли в "Правду", я решил продемонстрировать не только творческие, но и технические способности: купил в "Детском мире" игрушку-селектор (две коробочки с батарейками и динамиками, проводок между ними, нажимаешь на кнопочку и говоришь), протянул проводок по стенам из кабинета Гайдара в наш, соседний, с утра все отладил, и при появлении на работе Тимура Аркадьевича вышел на связь. Гайдару игрушка понравилась, мы то и дело вызывали друг друга (была и кнопочка вызова), говорили веселую чепуху, но Петр в игре участвовать не желал, а вечером, опробовав-таки устройство, совсем помрачнел.

Наутро селектор сломался. Поскольку, согласно академическому диплому, я был военным инженером по электронике, то без труда нашел неполадку - таинственно разошлись внутренние контакты. Еще через день совсем уж таинственно разомкнулся соединительный провод, я удивился, но починил и его. На третье служебное утро Студеникин встретил меня смущенной улыбкой:

- Викто́р (он все годы называл меня полным именем, но с ударением на втором слоге), не теряй ты зря времени, все равно эта штука будет ломаться.

Мне стало досадно, я перепроверил электронную схему в нашей коробочке, не нашел в ней какого-то резистора или диода, и понял, что да, чинить бесполезно.

- Петр Алексеевич, а все-таки почему?..

- Потому что через эту штуковину можно не только говорить, но и подслушивать - если "вызов" не нажимать.

- А зачем нам Гайдара подслушивать?

- Нам-то незачем, а вот ему… Поверь пока на слово: Тимур тайн не любит.

Помню, что поверил Петру не сразу, со временем убедился в его правоте, но так и не научился скрывать от Гайдара свои дела - ни газетные, ни чис­то личные, длилось это даже после его ухода из "Правды", почти до девя­ностых годов, когда Тимур Аркадьевич вдруг начал всерьез говорить о "русс­ком фашизме". Но об этом пока рановато, вернусь в наши светлые времена.

С учетом относительной молодости Студеникина и абсолютной - моей (самый молодой спецкор в "Правде"), наш военный отдел получил редакционное прозвище по названию книги Гайдара-старшего: "Тимур и его команда". Сам я уже читателям кратко представился, надо - пока тоже кратко - пред­ставить командира и второго члена команды. Сделаю это по их совмест­ной книжке "Звездочки на погонах" (М., издательство "Знание", 1976), где об авторах было сказано так:

"Капитан 1 ранга Тимур Аркадьевич Гайдар родился в 1926 году в Архан­гельске. Закончил Высшее Военно-Морское училище имени М.В.Фрунзе и редак­торский факультет Военно-политической академии имени В.И.Ленина. Служил командиром минно-артиллерийской боевой части подводной лодки на Балтике. Работал специальным корреспондентом военного отдела газеты "Правда". Был собственным корреспондентом этой газеты на Кубе и в Латинской Америке. Передавал корреспонденции о сражениях на Плая-Хирон, где революционные вооруженные силы Кубы разгромили интервентов. Несколько лет работал кор­респондентом "Правды" в Югославии. Сейчас - редактор "Правды" по военному отделу. Автор нескольких книг".

"Петр Алексеевич Студеникин окончил факультет журналистики МГУ, пе­чатался в "Комсомольской правде", в журналах "Сельская жизнь", "Пограничник", "Советский воин" и т.д. Работал в газетах "Красная Звезда" и "Правда".

Вместе с героями своих очерков прыгал с парашютом на Памире, летал над Атлантикой, поднимался на пики Тянь-Шаня, участвовал в боевом разминировании в Суэцком заливе. Сейчас работает в военном отделе газеты "Правда".

Испытываю великий соблазн сразу рассказать то многое, что стоит за этими немногими строчками. Ну хотя бы то, как оба едва не погибли: Гайдар на Кубе (сгоряча залез в самое пекло боев с интервентами), Студеникин – на Памире (в десанте, с которым он прыгал, несколько человек разбились). Но ведь эти личные вещи мужчины обычно рассказывают не сразу и не любому, если вообще рассказывают; я тоже узнал о них гораздо позже и позже о них расскажу.

Пока же вернусь к описанию того времени и обстановки. Рядышком с нашими кабинетами, в холле пятого этажа, располагался открытый книжный ки­оск, продавщица которого Лия Яковлевна ценила нас как нескандальных, хо­тя порою шумных соседей, к тому же я частенько помогал ей в день привоза перетаскивать книги из лифта, поэтому она обычно откладывала для меня "что-нибудь интересное". И вот однажды, пережидая очередь, - прилюдно спрашивать про "интересное" было бы неэтично, - я услышал, как знаменитый спецкор "Комсомолки" Василий Песков сказал соседу по очереди:

- ...Нет, в старости тоже есть немало приятного, вот, например, х… не стоит - и гора с плеч!

Мысль показалась мне интересной; вернувшись в кабинет, поделился ею со Студеникиным. Он посмеялся, но и проявил традиционное недоверие:

- Василий Михайлович преувеличивает, вряд ли он эту гору уже свалил… Но до Борзенко ему и в молодости было далековато. Кстати, ты на месте Борзенко сидишь. А вот на этом диванчике перебывала почти вся женская часть "Ком­сомолки"… Гордись и бери пример.

С уважением поглядев на диванчик - бугристый от старости и испытаний, потертый, выцветший - я, конечно, вспомнил то, что слышал о Сергее Александровиче Борзенко и что уже успел прочитать в его посмертной книге "Повинуясь законам Отечества" (М., издательство "Правда", 1972). Осенью 1943-го майор Борзенко - сотрудник армейской газеты - попал в Керченский десант; разумеется, позже будут писать, что попал по собственной инициативе, даже в предисловии к его книге будут писать! “Наступила поздняя осень 1943 года. В последних числа октября редактор "Знамени Родины" сказал:

- Все подготовлено к форсированию Керченского пролива. Кто хочет добровольно отправиться с десантом?

^ Как и подобает коммунисту, первым вызвался Сергей Борзенко”.

Сам Сергей Александрович излагает концовку эпизода иначе:

"Почему-то в редакции все были уверены, что в десант должен отправиться я. Вопрос редактора менял положение. Наступила продолжительная пауза. Я поднялся и сказал:

- Между собой мы уже решили, что еду я".

По официальной, наградной версии, Борзенко заменил убитого командира роты, повел бойцов в атаку, лично уничтожил нескольких фашистов и стал первым журналистом, удостоенным звания Героя Советского Союза. Первым и единственным за всю войну. В 1944-м Борзенко пере­шел в "Правду" - военным (фронтовым) корреспондентом.

Поработать с ним рядом, хотя бы увидеться, мне, увы, не довелось. Студеникин тоже с ним не работал, но видел неоднократно. После журфака Петр стажировался в "Комсомолке", редакция которой располагалась на соседнем, шестом этаже нашего здания. Так что информация из его уст была достоверной. И касалась не только дивана.

Сергей Александрович нередко появлялся на работе в домашних тапочках и спортивных штанах, расхаживал в этом виде по коридорам и заходил в любые кабинеты, вплоть до кабинета Главного редактора. Замечаний ему, конечно, не делали: во-первых, Герой, во-вторых, однополчанин (и говорили, что друг) Л.И.Брежнева - ведь "Знамя Родины" была газетой именно 18-й армии, политотдел которой возглавлял Брежнев, они воевали вместе еще в десанте под Новороссийском, на "Малой земле", ну а в-третьих и в-главных, Борзенко в "Правде" и окрестных редакциях просто любили.

В начале 1972-го он тяжело заболел, долго не появлялся на работе, затем вдруг пришел – исхудавший, но чисто выбритый, наодеколоненный, в новеньком полковничьем кителе. Снова шутил в коридорах, заглядывал к друзьям в кабинеты, поси­дел и в своем. Через несколько дней Сергей Александрович Борзенко умер, и только после похорон кто-то заметил на его столе оставленный ключ: попрощался, вернул имущество...

Последний эпизод стал редакционной легендой, вошел в несколько публикаций-воспоминаний, в одной их них был даже номер кабинета: 551. Но ведь это будущий кабинет Гайдара, редакторский, а знаменитый дива