Реферат: Духовная поэзия Пушкина

Духовная поэзия Пушкина

Духовная поэзия проходит красной нитью через всё творчество Пушкина, начиная с лицейских лет. Так, уже в раннем стихотворении «Безверие» (1817) он задумывается над тем, что без веры в Бога жизнь человека становится бессмысленной и ненужной. Атеист имеет право на снисхождение и даже на слезы жалости, поскольку он вынужденно живёт в аду. Безверие – не грех, но свидетельство духовной опустошённости, сломленности под ударами судьбы.

«Несчастный не злодей, собою страждет он.

Кто в мире усладит души его мученья?

Увы! он первого лишился утешенья!..

Лишённый всех опор отпавший веры сын

Уж видит с ужасом, что в свете он один,

И мощная рука к нему с дарами мира

Не простирается из-за пределов мира...

Напрасно в пышности свободной простоты

Природы перед ним открыты красоты;

Напрасно вкруг себя печальный взор он водит:

Ум ищет божества, а сердце не находит».1

Атеист живёт в опустошенном мире. Он не воспринимает, погружённый в собственные беды, красот природы, ибо восприятие прекрасного есть путь к Богу. Не случайно в городе, вырванном из естественной природной среды, больше атеистов, чем в деревне. Пушкина нередко упрекают в том, что в его поэзии нет молитвы. Но это не так. Правдой является лишь то, что Пушкин ничего у Бога не просит. В своих стихах он славит Бога и прекрасный Божий мир, благодарит Его и за ниспосланный религиозный экстаз, и за тихую безоблачную веру. «Известные всякому русскому ребенку, детские по своей простоте и непритязательности стихи о беззаботности «Птички Божьей» – и в мысли, и в подборе слов, и в ритмике, и в краткости стиха – сразу и нераздельно выражают евангельское или францисканское религиозное жизнечувствие беззаботности, свободы и доверия к Творцу... мгновенное откровение глубочайшей религиозной основы мирового и человеческого бытия».2 В стихотворении «Я помню чудное мгновенье» (1825) Пушкин славит мудрость Творца, создавшего женщину «гением чистой красоты», способной вернуть человеку утраченное рели­гиозное чувство.

«В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолётное виденье,

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слёзы, и любовь».1

Гимном Творцу являются и стихи Пушкина о природе. Он в любой момент мог воскликнуть: «остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Но как быть человеку, жизнь которого ужасна и который не видит в трагической жизни никакого просвета? Поэт убеждён, что и в этом случае есть за что благодарить Бога: хотя бы за то, что жизнь коро­тка и любые мучения рано или поздно кончатся и будут вознаграждены. Потому Пушкин, известный как неисправимый жизнелюб, не дорожит жизнью на грешной земле; он знает: подлинная жизнь духа начнётся за гробом. Но это – выше понимания атеиста. Поэтому ему нет покоя на земле.

«Напрасный сердца крик! нет, нет! не суждено

Ему блаженство знать! Безверие одно,

По жизненной стезе во мраке вождь унылый,

Влечёт несчастного до хладных врат могилы.

И что зовёт его в пустыне гробовой –

Кто ведает? но там лишь видит он покой».2

Тема безверия завершается этюдом «Возрождение» (1819).

«Художник-варвар кистью сонной

Картину гения чернит

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

Но краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуей;

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

Так исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных, чистых дней».3

Под «художником-варваром» Пушкин подразумевает французских материалистов, к которым он не был равнодушен в юности, как и многие его сверстники. «Теперь было бы для нас непонятно, каким образом холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любившем молодых людей, пылких и чувствительных, если бы мы, по несчастию, не знали, как соблазнительны для развивающихся умов мысли и правила новые, отвергаемые законом и преданиями. Нам уже слишком известна французская философия 18-го столетия; она рассмотрена со всех сторон и оценена. То, что некогда слыло скрытным учением гиерофантов, было потом обнародовано, проповедано на площадях и навек утратило прелесть таинственности и новизны. Другие мысли, столь же детские, другие мечты, столь же несбыточные, заменили мысли и мечты учеников Дидрота и Руссо, и легкомысленный поклонник молвы видит в них опять и цель человечества, и разрешение вечной загадки, не воображая, что в свою очередь они заменяются другими».1

Под «созданьем гения», временно зачернённым европейской материалистической наукой, Пушкин подразумевает Священное Писание, где начертаны вечные истины, которые невозможно «замазать» никакими самыми черными или, наоборот, самыми яркими красками современных «варваров», стремящихся заменить духовное видение мира прагматическим отношением к нему. Пушкин предпочитает детское мироощущение, более всего соответствующее истинному, религиозному восприятию мира. Атеизм и скептицизм разоблачает Пушкин как тяжкий грех, осуждённый христианством. Скептицизм навещает человека в годы, когда беззаботное детство, с его восторженным приятием прекрасного Божьего мира, сменяется мятежной юностью, жаждущей освобождения от родительской опеки, а заодно и от опеки Бога. Эта тема раскрывается в стихотворении «Демон» (1823).

«В те дни, когда мне были новы

Все впечатленья бытия –

И взоры дев, и шум дубровы,

И ночью пенье соловья –

Когда возвышенные чувства,

Свобода, слава и любовь

И вдохновенные искусства

Так сильно волновали кровь, –

Часы надежд и наслаждений

Тоской внезапной осеня,

Тогда какой-то злобный гений

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи:

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел -

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел».1

Юность впервые сталкивает человека с несовершенством земного бытия, с несовпадением желаний и возможностей, с торжеством зла в мире. Здесь-то и появляется злобный гений скептицизма с его клеветой на Провидение, с его насмешкой над святыми идеалами. К услугам этого злого гения вся атеистическая и материалистическая наука. Хорошо, если скептицизм окажется лишь «болезнью роста», но он может и поломать человеку жизнь, разрушив неустойчивую в юности иммунную систему духа. Тем более что мятежный дух юности часто сочетается с глубочайшим разочарованием «земным раем детства», который уходит безвозвратно. Это вынуждает человека самому ориентироваться в чрезвычайно сложном и противоречивом мире. С одной стороны, он жаждет самостоятельности, с другой, ему трудно преодолеть иждивенческие настроения детства, и такое столкновение противоположных мотиваций, особенно если оно попадает на почву жизненных неурядиц, воспринимается трагически. Вот что писал о себе и своём стихотворении сам Пушкин: «Иные указывали на лицо, которое Пушкин будто бы хотел изобразить в этом своём странном стихотворении. Кажется, они неправы. По крайней мере вижу в «Демоне» я цель иную, более нравственную. В лучшее время жизни сердце, ещё не охлаждённое опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противоречия существенности рождают в нем сомнение – чувство мучительное, но не продолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда надежды и лучшие поэтические предрассудки души. Недаром великий Гёте называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем «Демоне» олицетворить сей дух – дух отрицания или сомнения?».2

Юность вдруг обнаруживает, что «земной рай» при более пристальном взгляде оказывается темницей, в лучшем случае «золотой клеткой», за пределы которой не вырваться. Такова тема стихотворения «Узник» (1822).

«Сижу за решеткой в темнице сырой.

Вскормленный в неволе орёл молодой,

Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюёт под окном.

Клюёт, и бросает, и смотрит в окно,

Как будто со мною задумал одно,

Зовёт меня взглядом и криком своим

И вымолвить хочет: «Давай, улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!

Туда, где за тучей белеет гора,

Туда, где синеют морские края,

Туда, где гуляет лишь ветер... да я!».3

Свобода – закон природы, установленный Богом, и лишь человек, желающий жить, как отметил Ф.М. Достоевский, «по своей глупой воле», а не по воле Бога, не подчиняется этому закону, принуждая себя жить в «темнице», в том числе и в темнице невежества, построенной из условностей человеческого общежития, искусственной безрелигиозной культуры, в которую не проникает животворящий свет духовной истины. Современному человеку недоступна даже животная, первобытная свобода. Первобытный человек, как и животное, жил в гармонии со своими природными инстинктами. Цивилизованный человек находится в плену извращенных инстинктов, человеческих пороков, закреплённых уже генетически. Он обладает извращённым чувством свободы, отождествляя свободу со свободным несоблюдением религиозных заповедей. Поэтому стихотворение «Узник» проникнуто настроением безнадежности. Подлинная свобода, т.е. свобода духа, невозможна без подавления низменных инстинктов, не соответствующих религиозным заповедям и закреплённых в генетической памяти человека.

Пушкина волнует духовная судьба не только личности, но и родины. Об исторических судьбах России он размышляет в стихотворении «Песнь о вещем Олеге» (1822). К сожалению, это, ставшее хрестоматийным, стихотворение до сих пор воспринимается упрощённо, а именно как воспевание языческого и вместе с тем героического прошлого формирующейся славяно-русской цивилизации. При такой ущербной трактовке упускается из виду, что здесь, – как и в большинстве сочинений Пушкина, присутствует глубокий философский подтекст. Нельзя ни в коем случае забывать, что поэзия Пушкина – не бездумные забавы гения, а непрерывный и напряжённый духовный поиск. Уже поэтому любое произведение поэта, вырванное из контекста единого творческого процесса, даёт искаженное, а порой и нелепое представление о его гении и обречено на одностороннее понимание смысла конкретного стихотворения.

«Песнь о вещем Олеге» – одно из первых исторических произведений Пушкина, написанное в поэтической форме. Поэт исходит из глубокого понимания того обстоятельства, что исторические события сохраняются в памяти народной в виде былин, сказаний. Здесь Пушкин выступает последователем своего старшего друга и наставника Н.М. Карамзина, чей летописный сюжет, изложенный в «Истории государства Российского», взят за основу «Песни о вещем Олеге». В этом смысле князь Олег, как историческая личность, стоит в одном ряду с ключевыми фигурами российской истории, привлекшими особое внимание Пушкина-историка: Иван Грозный, Борис Годунов, Пётр Великий, Екатерина Великая, Емельян Пугачев и др. «Песнь о вещем Олеге», полную философских обобщений, следует рассматривать в контексте духовной поэзии Пушкина 1822 - 1823 годов: «Узник», «Демон», «Телега жизни», «Кто, волны, вас остановил», «Птичка», «Свободы сеятель пустынный». Более того, по логике размышлений о сокровенных судьбах личности, родины и человечества «Песнь...» стоит между такими философскими шедеврами, как «Узник» и «Свободы сеятель пустынный». «Песнь о вещем Олеге» является, с одной стороны, гимном первобытной свободе, свойственной юным народам, несёт в себе, казалось бы, призыв вернуться к простым нравам глубокой старины, к докультурным истокам, вырваться из темницы застывшей цивилизации XIX века. Но с другой, обнажает и противоположную сторону проблемы свободы личности и народа, показывая, что первобытная «олегова свобода», прекрасная по своей эстетической форме, оказывается темницей для духа, не знающего христовой веры и принуждённого совершать, наряду с воинскими подвигами, тяжкие грехи. Несвобода древних россиян заключалась в несвободе от греха и в незащищенности друг от друга, в неспособности объединиться в борьбе против общих врагов и в конечном счете – в отсутствии руководства со стороны Бога, которое должно быть не внешним, принудительным, а внутренним, добровольным. Бог дал людям законы, которые они обязаны соблюдать, чтобы оставаться людьми. Но люди этих законов не ведают и ищут себе внешних руководителей, «варягов», способных оградить людей от них самих. «Начало Российской истории представляет нам удивительный и едва ли не беспримерный в летописях случай: Славяне добровольно уничтожают своё древнее правление, и требуют Государей от Варягов, которые были их неприятелями. Везде меч сильных или хитрость честолюбивых вводили Самовластие (ибо народы хотели законов, но боялись неволи): в России оно утвердилось с общего согласия граждан: так повествует наш летописец. И рассеянные племена Славянские основали Государство, которое граничит ныне с древнею Даниею и с землями Северной Америки, с Швециею и с Китаем, соединяя в пределах своих три части мира. Великие народы, подобные великим мужам, имеют своё младенчество, и не должны его стыдиться: отечество наше, слабое, разделённое на малые области до 862 года, по летоисчислению Нестора, обязано величием своим счастливому введению Монархической власти... Нестор пишет, что Славяне Новгородские, Кривичи, Весь и Чудь отправили посольство за море, к Варягам-Руси, сказать им: Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: идите княжить и владеть нами. Слова простые, краткие и сильные!».1

Пушкин, в традициях Карамзина, воспевает вещего Олега прежде всего за то, что этот великий государственный деятель, вслед за Рюриком, укреплял монархическую власть на Руси на благо самой Руси. Поэт всегда подчеркивал преимущество российской монархии перед европейской и американской демократией. Наша отечественная монархия – сознательный выбор народа, в то время как демократия – слепая игра случая, а случаем умело пользуются далеко не лучшие люди общества и далеко не в интересах самого общества. Только наивные полагают, что демократия, опираясь лишь на саму себя, способна реализовать волю народа. Монархия для Руси – не произвол и не диктатура, а организованная защита от произвола «кровавой свободы», непрерывных княжеских междоусобиц и внешней агрессии. Пушкин, вслед за Карамзиным, понимает монархию как способ самоуправления народа. Только самоуправляющиеся общественные системы являются жизнеспособными, в то время как бесформенные, амёбообразные, демократические системы целиком зависят от внешней среды, управляются извне и могут погибнуть даже при незначительных изменениях среды обитания. Вместе с тем, самоуправляющиеся системы обязательно являются открытыми системами, способными интегрировать, естественным образом вписываться в окружающее жизненное пространство в качестве его необходимого элемента. Важным организующим началом в этом смысле оказалась врождённая открытость русской души, которая позволила сделать осознанный выбор в пользу национального единства, компе­тентности и порядка, не останавливаясь перед тем, чтобы националь­ное единство осуществлялось с помощью варяжских правителей. Это выглядит парадоксально, но подчинено внутренней логике. Олег, как и его предшественник Рюрик, воспри­нимался на Руси не чужаком, а выразителем интересов всех слоёв населения. Народ его любил как своего защитника от внешних врагов и как справедливого правителя. Остаётся фактически невыясненным, на­сколько чужими для россиян были Рюрик и его варяжское окружение. «Варяги» – понятие слишком собирательное и в этом своём качестве крайне неопределенное: варягами назывались все племена, обитавшие севернее Балтийского моря и ведущие определенный образ жизни. «Нестор повествует, что Варяги живут на море Балтийском к Западу, и что они разных народов: Урмяне, Свияне, Англяне, Готы. Первое имя обозначает норвежцев, второе шведов, а под готами Нестор ра­зумеет жителей Шведской Готии... И так сказание нашего собственного Летописца подтверждает истину, что Варяги были скандинавы. Но сие общее имя датчан, норвежцев, шведов не удовлетворяют любопытству Историка: мы желаем знать, какой народ, в особенности называясь Русью, дал отечеству нашему и первых государей и самое имя, уже в конце девятого века страшное для Империи Греческой? Напрасно в древ­них летописях Скандинавских будем искать объяснения: там нет ни сло­ва о Рюрике и братьях его, призванных властвовать над славянами; однако ж Историки находят основательные причины думать, что Несторовы Варяги-Русь обитали в Королевстве Шведском, где одна приморская об­ласть издавна именуется Росскою... Жители её могли в VII, VIII и IX веках быть известны в землях соседственных, под особенным на­званием, так же, как и готландцы, коих Нестор всегда отличает от шведов. Финны, имея некогда с Рослагеном более сношения, нежели с прочими странами Швеции, доныне именуют всех её жителей вообще Россами, Ротсами, Руотсами... Сообщим и другое мнение... В Степенной Книге XVI века и в некоторых новейших летописях сказано, что Рюрик с братьями вышел из Пруссии, где издавна назывались Курский залив Русною, северный рукав Немана или Мемеля Руссою, окрестности же их Порусьем. Варяги-Русь могли переселиться туда из Скандинавии, из Швеции, из самого Рослагена, согласно с известием древнейших Летописцев Пруссии, уверяющих, что её первобытные жители, Ульмиганы или Ульмигеры, были в гражданском состоянии образованы скандинавскими выходцами, которые умели читать и писать. Долго обитав между латышами, они могли разуметь язык славянский и тем удобнее примениться к обычаям славян новгородских. Сим удовлетворительно изъясняется, отчего в древнем Новгороде одна из многолюднейших улиц называлась Прусскою. Заметим также свидетельство географа Равенского: он жил в VII веке, и пишет, что близ моря, где впадает в него река Висла, есть отечество Роксолан: думают, наших Россов, коих владе­ние могло простираться от Курского залива до устья Вислы. – Вероятность остаётся вероятностию: по крайней мере знаем, что какой-то народ Шведский в 839 году, следственно ещё до пришествия Князей Варяжских в землю Новгородскую и Чудскую, именовался в Константинополе и в Германии Россами».1

Достойны внимания следующие обстоятельства, представляющиеся удивительными и судьбоносными: 1) Варяги-Русь принадлежали к племенам, имеющим склонность к переселению: в Пруссию они пришли из Скандинавии, причём нет никаких исторических указаний на то, что они являлись коренными жителями Скандинавии, а не пришли из иных мест, например – из земель новгородских, в память о чём в Новгороде сохранилась Прусская улица; 2) Нельзя оставить без внимания удивительное созвучие или прямое родство географических названий: Малороссия (Украина), Белоруссия и Пруссия (Порусье), тем более что в Пруссии до сих пор сохранились потомки древних славян, не за­бывших свои славянские корни; 3) Сама идея приглашения на правление страной чужаков-варягов представляется красивой, но неправдоподобной легендой; иное дело, если Рюрик и его варяжское окружение, в том числе и его родственник Олег, были такими же славянами, выходцами из здешних мест, которые имели с новгородцами общий язык, обычаи и религиозные обряды, – в этом случае обращение к ним за помощью в трудный исторический момент не вызывает никаких недоумений. Сама идея приглашения на княжение чужаков-варягов представляется красивой, но неправдоподобной легендой. Иное дело, если Рюрик и его варяжское окружение, в том числе и его родственник Олег, были славянами, имеющими с новгородцами общий язык, обычаи и религиозные обряды. В этом случае обращение к ним за помощью в трудный исторический момент не вызывает никаких недоумений. И действительно, Иоакимовская летопись, «Российская история» Татищева, словарь Брокгауза и Ефрона и другие источники прямо утверждают, что Рюрик был внуком новгородского князя Гостомысла, сыном его дочери Умилы и одного из соседних менее значительных князей. Рюрик был призван вместе с братьями на княжение в земли Новгородские, потому что все четыре сына Гостомысла умерли или погибли на войнах.

Пушкин не случайно ставит в центр своего повествования об Олеге его встречу с волхвом.

«Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам,

Их сёла и нивы за буйный набег

Обрёк он мечам и пожарам;

С дружиной своей, в цареградской броне,

Князь по полю едет на верном коне.

Из темного леса, навстречу ему,

Идёт вдохновенный кудесник,

Покорный Перуну старик одному,

Заветов грядущего вестник,

В мольбах и гаданьях проведший весь век.

И к мудрому старцу подъехал Олег.

«Скажи мне, кудесник, любимец богов,

Что сбудется в жизни со мною?

И скоро ль, на радость соседей-врагов,

Могильной засыплюсь землею?

Открой мне всю правду, не бойся меня:

В награду любого возьмешь ты коня».

«Волхвы не боятся могучих владык,

А княжеский дар им не нужен;

Правдив и свободен их вещий язык,

И с волей небесною дружен.

Грядущие годы таятся во мгле;

Но вижу твой жребий на светлом челе.

Запомни же ныне ты слово моё:

Воителю слава – отрада;

Победой прославлено имя твоё;

Твой щит на вратах Цареграда;

И волны и суша покорны тебе;

Завидует недруг столь дивной судьбе.

И синего моря обманчивый вал

В часы роковой непогоды,

К пращ, и стрела, и лукавый кинжал

Щадят победителя годы...

Под грозной бронёй ты не ведаешь ран;

Незримый хранитель могущему дан.

Твой конь не боится опасных трудов;

Он, чуя господскую волю,

То мирно стоит под стрелами врагов,

То мчится по бранному полю,

И холод и сеча ему ничего…

Но примешь ты смерть от коня своего».1

Необходимо помнить, что «Песнь о вещем Олеге» – произведение историческое. Пушкин говорит не о случайной встрече Олега с волхвом, а о влиянии волхвов на народную и государственную жизнь Руси. Вещий кудесник вышел из тёмного леса навстречу Олегу, чтобы сообщить ему волю Провидения, и этой воле Олег должен был подчиниться и действительно подчинился. Пушкин здесь дополняет Карамзина, отмечая исторический факт религиозного смирения славян-язычников, их покорность воле Провидения, выраженной в пророчествах волхвов, «любимцах богов». Поэтому, если волхвы предсказали новгородцам и иже с ними необходимость и неизбежность пригласить правителей-защитников из воинственных варягов-руссов, новгородцы должны были подчиниться «воле богов». Не в этом ли разгадка пришествия Рюриковичей на российский престол? Очевидно, что новгородцы посылали депутацию, облечённую «высшей божественной властью», к заранее известному им своими воинскими подвигами Рюрику, который также счёл невозможным проигнорировать «волю богов».

«Песнь о вещем Олеге» описывает не красивую легенду и даже не отдельно взятый исторический факт, а целостный и многогранный исторический процесс в одном из его судьбоносных моментов. В этом проявился Пушкин не как поэт, а как историк. «В историческом образе вымысел совершенно исключен, фантазия в творчестве историка играет вспомогательную роль в интуитивном акте нахождения материала и осмысления его. Писатель создаёт типические образы, историк ищет их. Он не всегда находит их в готовом виде. Зачастую перед ним сумбурное сырьё, разрозненные детали, которые нужно понять, скомпоновать воедино, истолковать. Из множества единичных образов требуется создать один обобщенный; происходит реконструкция и уплотнение материала – процесс, который требует большого художественного чутья».1 Это сказано о Карамзине, но имеет прямое отношение и к историческим произведениям Пушкина, считающего себя учеником Карамзина.

В «Песне о вещем Олеге» Пушкин затрагивает тему перехода Руси в новое состояние: от раздробленности к целостности, от народности к нации и, наконец, от народной религии к государственному христианству. Всё это – единый исторический процесс, начатый Рюриком и Олегом и продолженный Ольгой и Владимиром. Христианин Пушкин не стыдится дохристианского прошлого Руси. Мудрость российской народной веры проявилась уже в призвании Рюрика, без чего величие Руси не могло бы состояться. Волею Провидения христианство входило в планы судеб России. Древние волхвы это предчувствовали, умея воспринимать волю Провидения. Это привело к самоотрицанию прежней формы религии как необходимой предпосылки принятия христианства. Отсюда следует, что исторический процесс христианизации Руси начался не с Владимира и даже не с Ольги, а с Рюрика и Олега. И весь этот процесс отражён Пушкиным в небольшом по объему стихотворении. Здесь, в этой «песне» (в библейском смысле слова), идёт речь о возникновении христианской Руси – о процессе перехода от государственного строительства к религиозному, от обустройства окружающего географического пространства к обустройству человеческой души. При этом Пушкин не просто заимствует сюжет Карамзина, но и опирается на идею Карамзина о патриотизме как высшей и осознанной форме любви к родине. «История, считает Карамзин…, даёт уроки нравственности и государственного мышления. Карамзин говорит о троякой любви к родине – физической, моральной и политической. Первая представляет собой привязанность к месту своего рождения и воспитания... лучше всего человек чувствует себя в родной стихии. Моральная любовь – привязанность к соотечественникам; в характере нации есть общие черты, которые связывают её представителей в одно целое. Политическая любовь – патриотизм, наиболее сложное и глубокое чувство. Первые два неосознанны, а третье – «требует рассуждения».1 Дополняя Карамзина, Пушкин уточняет, что любовь к родине является религиозным чувством, прежде всего к Царству Небесному – вечной родине, воплощённой на земле в родине земной, с её религиозным смыслом и предназначением.

Поэт не во всём согласен с Карамзиным, который считал, что скандинавские имена Рюрика и его братьев говорят якобы против славянских корней этих русских князей. Имена сами по себе ни о чём говорить не могут, если неизвестны обстоятельства их приобретения, а история об этих обстоятельствах умалчивает. Пушкин, однако, обращает внимание на имена ближайших родственников и на­следников Рюрика: Олега, Игоря, Ольги. Эти имена не столько нацио­нальные, сколько религиозные. Ключевой фигурой здесь оказывается именно «вещий Олег», имеющий огромное влияние и на Рюрика, и на его сына Игоря. Очень может быть, что своё имя, означающее «славя­щий Бога, воинствующий во имя Бога» Игорь получил по предложению Олега. Если же вспомнить, что и Ольга, жена Игоря, взяла себе имя в честь Олега, напрашивается вывод, что Олег был духовным наставником всей семьи Рюрика. Имя Ольга означает «светоносная», так же как Олег – «несущий свет». И именно Ольга принесла свет христианства в высшие слои общества своего времени, а уже при её внуке Владимире Господь принял Русь под своё покровительство, ибо Русь добровольно приняла христианство.

Олег, Игорь, Ольга – воистину русские князья, ибо термин «варяги» не обозначает никакого конкретного народа. Именно славянское племя «Руси» оказалось Богоизбранным. Оно дало название будущей великой державе и принесло на Русь свет христианства. И это – не случайность, а единственно возможный исторический путь, предначертанный свыше. Как не случайность и то, что русско-славянские племена сохраняли родственные языковые связи с древней индийской цивилизацией, а само слово «Русь» происходит от «русъя», что на санскрите значит «святая, светлая». Столько исторических совпадений не может быть случайным.

Народ назвал Олега вещим, т.е. мудрым или волхвом, за его воистину мудрое правление и воинские успехи, признав не только своим правителем, но и духовным лидером. В этом проявилась мудрость народа, поверившего в богоизбранность Олега и пошедшего за ним. Олег действительно оказался вещим, ибо явился предвестником христианизации Руси, подготовившим этот процесс, начатый с собирания русских земель в единое государство. Вместе с тем Олег оставался сыном своего времени со всеми его предрассудками, в том числе и кровавыми. На Олеге – кровь киевских князей Аскольда и Дира, грабежи соседних княжеств «по праву сильного», жестокие набеги на христианскую Византию, и всё это ради укрепления могущества Руси и ослабления опасных соседей, что Олег считал не только неизбежным, но и «святым делом», в котором он уповал на собственную мудрость, силу державы и помощь Бога. Пушкин в письме к Чаадаеву I836 года называет войны Олега выражением кипучего брожения и пылкой бесцельной деятельности юного народа. Нo ещё в 1822 году (время написания «Песни о вещем Олеге») Пушкин осознаёт, что этот юный народ в лице Олега, осуществляя волю Провидения, получил мудрого руководителя. Именно поэтому «незримый хранитель» дан могущественному вещему Олегу. Парадоксально, но через набеги на Византию россияне познакомились с Православным христианством, которое запало в сердца тех, кто ищет Бога.

Олег пока обращается не к христианству, а к волхвам, но в его сердце нет успокоения, как нет успокоения и в сердце его воспитанницы Ольги. Не случайно Пушкин завершает своё повествование упоминанием княгини Ольги, вместе с Игорем и верной дружиной справляющей тризну по погибшему Олегу. Пока еще Ольга язычница, которой, однако, предназначено принять истинную христианскую веру, стать святой Ольгой и расстаться с язычеством, опираясь в том числе на дружину, которая дала Руси первых христиан. Приняв христианство, Ольга не только спасла свою душу, но и вымолила у Бога прощение Олегу, Игорю и всей Руси за грехи язычества, за пролитую кровь. Принятие христианства стало неизбежным. Русь вступила на путь спасения от разорения, междоусобных войн и гибели, хотя путь этот оставался ещё длительным и трудным. Следует отметить, что Пушкин нигде не говорит, что Ольга – язычница. Это говорит Церковь, а Пушкин не хочет это утверждение Церкви оспаривать. Есть основания полагать, что Пушкин знал, что так называемое «русское язычество» есть народная вера (языки – народы), которую правильнее называть православным ведизмом. И в этом смысле народная и в этом смысле языческая вера не может вступать в противоречие с православным христианством.

В то же время поэт убеждён, что христианство, принятое Русью вслед за другими европейскими народами, даёт миру не спасение непосредственно, а надежду на спасение, которую ещё нужно реализовать. В связи с этим Пушкина волнует вопрос: способно ли человечество преодолеть трагические последствия грехопадения и жить по заповедям Христа? Как разрешить многовековой спор о том, является ли христианство религией оптимизма или пессимизма? Христос явился на Землю, чтобы спасти греховное человечество, но готово ли само человечество к спасению? Кто такой Христос: Спаситель или обличитель-революционер?

Глубоким пессимизмом проникнуто стихотворение «Свободы сеятель пустынный» (1823), в котором сквозит обида за Христа, напрасно потревожившего смертный сон человечества, а также обида за человечество, неспособное к духовному пробуждению. Эпиграфом к стихотворению являются строки: «Изыде сеятель сеяти семена своя».

«Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя –

Но потерял я только время

Благие мысли и труды...

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич».1

Пушкин не сомневается в абсолютной правдивости и необходимости для людей религиозных истин, завещанных Христом, но сомневается в способности человечества воспринять христианство, т.е. жить по законам Христа и в свободном мире. Пушкин обнажает и жгучую проблему, существующую в рамках христианства и неоднозначно решаемую разными религиозными мыслителями: к кому приходил Христос и кого Он желал спасти Своим подвигом на кресте, обещал ли Он Царство Божие на земле? Если Христос приходил не к человечеству, а только к избранным, то христианство - религия пессимизма, не обещающая ничего хорошего большинству людей. Если же Христос предполагал спасти каждого человека, каждую заблудшую душу, Он не мог не обещать Царства Божия на земле, но после того, когда все люди воспримут свет христианства. И если человечество осталось глухо к религиозным заповедям, значит, Христос даром потерял время, ибо духовная болезнь человечества оказалась неизлечимой. Поставив вопрос: может ли христианство быть религией оптимизма, Пушкин в данном стихотворении не находит на него ответа, поскольку сама история человечества и история христианства такого ответа не даёт.

Ответ на такие вопросы даёт не разум, но вера. В стихотворении «Надеждой сладостной младенчески дыша» (1823) Пушкин рассматривает противоречие между разумом и верой как непримиримое по своей природе. Разум безжалостно разрушает веру. Но в этом не сила его, а слабость. Вера дана человеку не только в утешение, но и в качестве надёжной основы религиозного сознания. Разум, наоборот, дан в наказание за грехопадение и является неадекватной заменой религиозной интуиции. Утверждение, будто Бог, если захочет наказать человека, лишает его разума, неточно: в наказание человек лишается не разума, а духовной умудренности. Только вера может очистить разум от его изначальной греховности, но он упорно не желает с ней считаться. Осознанная вера опирается не на разум, а на детское доверие к Богу. Поэтому вера, уже по своему определению, оптимистична. Разум пессимистичен по своей природе. Разум сеет страх перед вечной жизнью. «Ничтожество», якобы ожидающее человека за гробом, «сконструировано» разумом как образ неизвестности, которую разум панически боится, но преодолеть не в состоянии. Разум объявляет земную жизнь высшей ценностью, кумиром, но кумиром уродливым. Пытаясь удержать человека в уродливом земном мире, разум не может преодолеть неизбежную смерть и потому делает унылой и обречённой душу человека. Убедившись, что «мир достоин гибели», разум вынужден вновь обратиться к религии, для чего ищет ей рациональное, логическое оправдание, но безуспешно. Своей разрушительной деятельностью разум не только углубляет пропасть между земным и Небесным мирами, но и делает эту пропасть непроходимой. Тем самым разум, объявивший союз с религией, извращает её, превращая в религию пессимизма, что не только трагично для человека, но и противоестественно.

«Надеждой сладостной младенчески дыша,

Когда бы верил я, что некогда душа,

От тленья убежав, уносит мысли вечны,

И память, и любовь в пучины бесконечны, –

Клянусь! давно бы я оставил этот мир:

Я сокрушил бы жизнь, уродливый кумир,

И улетел в страну свободы, наслаждений,

В страну, где смерти нет, где нет предрассуждений,

Где мысль одна плывёт в небесной чистоте...

Но тщетно предаюсь обманчивой мечте;

Мой ум упорствует, надежду презирает...

Ничтожество меня за гробом ожидает...

Как, ничего! Ни мысль, ни первая любовь!

Мне страшно... И на жизнь гляжу печален вновь,

И долго жить хочу, чтоб долго образ милый

Таился и пылал в душе моей унылой».1

Беда, однако, не в том, что земной мир неразумен. Беда в том, что люди в своей земной жизни стремятся руководствоваться ущербным человеческим разумом, а не верой в абсолютную Мудрость Бога. Духовную умудрённость человек склонен подменять «ученой мудростью» и фактичес