Реферат: Редыдущей главе разговор шел исключительно об ахма-товской философии любви, для понимания которой совершен­но неважно, кому адресовано то или иное стихотворение

Глава вторая

Сон о Блоке


1. «Рыбак»


В предыдущей главе разговор шел исключительно об ахма-товской философии любви, для понимания которой совершен­но неважно, кому адресовано то или иное стихотворение. Од­нако «сафическая» природа лирики Ахматовой, по-видимому, всегда будет провоцировать подобные попытки. Поэтому стоит задуматься над тем, насколько корректно заглядывать в част­ную биографию автора любовных стихов.

Подобное желание всегда будет носить сомнительный ха­рактер не только этически, но и эвристически, ибо, как прави­ло, ведет исследователя в тупик. Можно сколько угодно рас­ширять или сужать круг тех или иных ахматовских адресатов, но само по себе это мало что дает для понимания стихов. Лю­бая попытка подставить под «мужскую партию» в лирическом сюжете Ахматовой конкретное биографическое лицо всякий раз уводит в сторону, ибо главный, центральный адресат ее лирики един и неделим как художественный образ. Это, кстати, ярко проявилось в «Поэме без героя», персонажи которой имеют сразу несколько прототипов и начинают, говоря словами Ахма­товой, «двоиться» и «троиться», как только читатель начинает выяснять, кто есть кто.

Однако без элементарного представления о конкретной биографической основе стихов мы рискуем лишиться чрезвы­чайно важного контекста, при отсутствии которого многое в них будет понято превратно. Ключи к целому ряду стихотворе­ний Ахматовой спрятаны в ее биографии — причем в таких глубинах, до которых, кажется, вообще невозможно добраться. Сама Ахматова, прочитав в 1928 году дневники Блока, неодоб­рительно заметила, что он «разоблачает» свои стихи, показы­вает нити, скрепляющие их с реальным, с земным, с будничным»1. И если уже нырять за этим ключами, то, вероятно, наи­более тактичной будет постановка вопроса о том, как встраива­ла Ахматова тот или иной эпизод своей личной жизни в лири­ческий сюжет своего творчества и какие художественные смыслы приобретал при этом биографический материал.

Я полагаю, что первостепенное значение здесь имели ее от­ношения с Блоком, ибо с ним в лирику Ахматовой пришло нечто необыкновенно значительное — вполне «реальное», но уж никак ие-земное и не-будничное. И, соответственно, ушло — тоже. Камнем преткновения на этом пути являются появившиеся еще при жизни Ахматовой упорные слухи об ее «романе с Блоком» и их вполне «земная» и «будничная» интерпретация. Сама она очень рано и очень решительно начала упорно бороться с эти­ми слухами, внушая в сугубо конфиденциальных беседах са­мым разным людям, что это недоразумение. И свои «Воспоми­нания о Блоке» однажды определила как «отрывок из книги, которая могла бы называться "Как у меня не было романа с Блоком"» (ЗК, 670).

Ахматова решительно настаивала на том, что толки об ее отношениях с Блоком не более чем сплетня: «Ее истоки — при­ход в 20-тых годах из провинции. На основании моих стихов, кот<орые> хотели видеть посвященными, вернее обращенны­ми к Блоку» (ЗК, 723-724). Однако в исследовательском обиходе давно фигурирует отрывок из письма матери Блока А. А. Кублицкой-Пиоттух к М. П. Ивановой от 29 марта 1914 г., которое невозможно назвать сплетней, пришедшей из провин­ции: «Я все жду, когда Саша встретит и полюбит женщину тре­вожную и глубокую, а стало быть и нежную... И есть такая молодая поэтесса, Анна Ахматова, которая к нему протягивает руки и была бы готова его любить. Он от нее отвертывается, хотя она красивая и талантливая, но печальная. А он этого не любит» (СС-6, 5, 550).

По поводу этого письма В. А. Черных осторожно заметил: «У нас нет достаточных оснований, чтобы судить о том, что в этом письме написано А. А. Кублицкой-Пиоттух со слов сына (который вообще, как известно, был очень откровенен с мате­рью), а что могло быть домыслено ею самой. <...> Ясно, что за творчеством Ахматовой она не следила и, скорее всего, до этого ничего не знала о ней ни как о поэте, ни как о человеке»2.

Осторожность исследователя так же понятна, как совершен­но очевидно, что А. А. Кублицкая-Пиоттух писала именно «со слов сына», то есть три дня спустя после того, как Блок «разре­зал и отнес матери» присланный ему по почте автором экзем­пляр «Четок» (Блок, 8, 436). С письмом А. А. Кублицкой-Пиот­тух Ахматова ознакомилась много позже и сделала по этому поводу резкую негодующую запись: «Существует письмо ма­тери Блока (1914?) к сестре Евг<ения> Иванова, где она очень сочувственно, если не восхищенно, говорит обо мне и выражает желание, чтобы у ее сына был со мною роман, но, к сожалению, ему такие женщины, как я, не нравятся. Уди­вительные нравы, когда старые почтенные дамы подбирают любовниц своим сыновьям, причем их жертв<ами> оказы­ваются замужние женщины и матери двухлетних детей» (ЗК, 671). Кстати, Ахматова вряд ли сомневалась в том, что имен­но Блок посвятил мать в тайну их отношений. Она ощущала это как вину Блока перед собой, забыть о которой никогда не смогла.

Л. К. Чуковская зафиксировала ее короткий и гневный мо­нолог об отношениях Блока с родственниками: «В Блоке жили два человека: один — гениальный поэт, провидец, пророк Исайя; другой — сын и племянник Бекетовых и Любин муж. "Тете нра­вится"... "Маме не нравится"...» (Чуковская, 2,229-230).

В связи с этим Ахматова была вынуждена строить слож­ную и тонкую тактику защиты, состоявшую не только в отри­цании «романа с Блоком», но и в сознательном редактирова­нии своей биографии и датировки своих стихов. По этой же причине она создала весьма уклончивую версию одного из важ­нейших событий ее жизни в форме ярко и выпукло написанно­го «мемуара» — «Воспоминания о Блоке», — к которому пра­вильнее всего относиться как к художественному произведе­нию. И даже в «Записных книжках» Ахматова всегда остава­лась предельно сдержанной и осторожной, зная, что рано или поздно они будут открыты постороннему взгляду.

Там, однако, остались следы настойчивых попыток восста­новить в памяти все свои встречи с Блоком, что в более или менее окончательном варианте приобрело следующий вид:

«1. Первое знакомство (Ак<адемия> стиха).

Вероятно, а<прель> 1911 г.

2.Открытие Цеха поэтов у Городец<кого> на Фонтанке (20 окт<я6ря> 1911).

3. На Башне. См. дневн<ик> Блока. (Дата. Надо ли?).

4. На ст<анции> Подсолн<ечная>. 1914. 9 июля.

5. На каком-то лит<ературном> веч<ере> после выхода гумилевск<ого> .

6. На Бест<ужевских> курсах (о тенорах). 1913. Осень. (Дата. Чествование Верхарна).

7. На царскос<ельском> вокзале. Обедали, первые дни войны. (С Гумил<евым> .) Гум<илев> о соловьях.

8. В Собр< ании> Армии и Флота. Пасха. 1915.

9. В Акад< емии> худ<ожеств> . Благотв< орительные> вечера в пользу...

10. В одно из последних воскресений тринадцатого года» (ЗК, 744).


Этот весьма неполный хронологический перечень, датированный 2 октября 1965 года, лег в основу «Воспоминаний о Блоке», предназначенных для телевизионной передачи, которая состоялась через десять дней, 12 октября, на Ленинградском телевидении. Так Ахматова, подводя итог никогда не исчезавшей с ее горизонта «блоковской теме», вступила в прямой, открытый разговор с читателем. При этом она сделала явной только самую верхушку этого айсберга, тщательно скрыв всю его подводную часть.

В позднюю пору своей жизни Ахматова любила деклариро­вать свою открытость и в стихотворении «Читатель» (1959) сказала об этом так:


Не должен быть очень несчастным

И, главное, скрытным. О нет! –

Чтоб быть современнику ясным,

Весь настежь распахнут поэт.


Однако именно «на публике» Ахматова, делая вид, что объясняет события собственной биографии, ставила себе зада­чей внушить слушателям то, что считала нужным. Она не только активно строила свою биографию поступками, но и внедряла ее авторизованную версию в сознание читателя.

В. А. Черных в статье «Блоковская легенда в творчестве Анны Ахматовой» сделал резонное предупреждение каждому, кто рискует взяться за эту тему: «Блок, как известно, в конце жизни сжег свои записные книжки № 34-38, охватывающие время с осени 1911 до лета 1913 г. Двухлетний период с осени 1911 до лета 1913 г. в истории взаимоотношений Блока и Ахма­товой представляется зияющей лакуной...»3. Но еще большей лакуной является отсутствие записной книжки № 40, уничто­женной Блоком в июне 1921 года4. В ней были записи с октяб­ря по декабрь 1913 года, когда отношения Ахматовой и Блока вступили в решающую и завершающую фазу. Между тем на основе известных нам фактов можно сделать некоторые пред­положения относительно этого зияния.

В записях П. Н. Лукницкого сохранилось любопытное вы­сказывание Ахматовой о характере Блока: «О хвастовстве: "Вот чего не было у Блока... Ни в какой степени. С ним можно было год прожить на необитаемом острове и не знать, что это — Блок!"

У него не было ни тени желания как-то проявить себя в разговоре. Блок был очень избалован похвалами, и они ему смертельно надоели» (Лукницкий-2,193).

Этот эпизод говорит не только о наблюдательности Ахма­товой, но и о том, что в какой-то период ее общение с Блоком было более тесным, во всяком случае, более длительным и по­стоянным, чем это может показаться на основе составленного ею перечня встреч с ним. Например, на высказывания Георгия Иванова о Блоке она возражала следующим образом:

«Но Жора (Г. Иванов. — В. М.) допускался к Блоку один раз в год. Так уж было заведено: раз в год он звонил Блоку и просил разрешения прийти. Блок разрешение давал, и Жора шел к нему. <...>

Блок, замкнутый, не любивший многолюдства у себя, все­гда держал таких людей, как Жора, на большом расстоянии от себя. У него были свои друзья, которых он выбирал, руковод­ствуясь своими особыми причинами — Зоргенфрей, Иванов-Разумник...

"Попробуйте пойти к Сологубу, интимно говорить с ним! А с Сологубом это легче, чем с Блоком!.."» (Лукницкий-1, 289).

Или что стоит брошенное ею вскользь замечание, что Блок вел свой дневник «тайно» и никогда никому его не открывал (Лукницкий-2, 334). Весьма показательна еще одна запись П. Н. Лукницкого: «<...> АА заговорила о том, кому из поэтов она не решилась бы сделать указания на какой-нибудь недоста­ток. Стала думать — Блок? Блоку, пожалуй, она могла бы ска­зать... Такого случая с ней не было, но она представляет себе, что он мог бы быть. "Он поблагодарил бы и сказал — "Хорошо,' я посмотрю потом"...» (Лукницкий-2, 165-166). Из всего этого следует, что Ахматова достаточно хорошо представляла себе ха­рактер Блока и брала на себя смелость предположить, как бы он реагировал на те или иные жизненные ситуации.

В марте 1925 года П. Н. Лукницкий оказался свидетелем, как Ахматова «разбирала книги в столовой на полу»: «Попа­лась книга Блока с его надписью "А. А. Гумилевой" (1913). <...> АА усмехнулась: "Вот как люди надписывают"» (Лукницкий-1, 76). Но среди известных нам инскриптов такой надписи нет. В декабре 1913 года после визита Ахматовой Блок надписал свои книги не «А. А. Гумилевой», а «Анне Ахматовой». Значит, речь шла о какой-то книге, подаренной раньше и неизвестно по ка­кому поводу. Записи П. Н. Лукницкого вообще являются весь­ма ценным источником в том отношении, что в общении с их автором Ахматова была максимально раскованна и зачастую «проговаривалась». Тогда как в разговорах с другими (даже с Л. К. Чуковской) свои высказывания она строго редактировала.

Тем не менее, следует подвергнуть сомнению весьма рас­пространенное убеждение, что стихи лирического поэта могут быть «дешифрованы» путем привлечения источников документ тального или мемуарного характера. По крайней мере, в случае с Ахматовой следует идти от обратного. Память о Блоке храни­лась у нее в «том первом слое, который поэты скрывают почти что от себя самих» (СС-2, 2, 165). Но только стихи являются выражением этого «слоя», и только они — самый правдивый «документ». «Побольше стихов, — написала однажды Ахмато­ва. — <...> Потому что из стихов может возникнуть нужная нам проза, которая вернет нам стихи обновленными и как бы уви­денными в ряде волшебных зеркал <...>» (СС-2, 2, 179).

Иное дело, что стихи в той же мере скрывают автора, в какой и раскрывают его, становясь одновременно и «шифром» и «дешифровкой». Разумеется, они не позволяют в обращении с собой неточности и недобросовестности, отказывая исследова­телю в адекватном прочтении. Но тут уже стоит вопрос о такте, мере, вкусе, чутье и совести того, кто берется их читать. Разумеется, все сказанное вовсе не дает права пренебрегать какими бы то ни было свидетельствами о жизни поэта, но обязательно соотнесение этих свидетельств с самым надежным и самым точ­ным источником — его стихами. В этой главе мне придется по­стоянно переходить от стихов к так называемым «фактам» и от них — снова к стихам. И, как будет видно в дальнейшем, стихи Ахматовой всегда оказываются более точными, чем «факты».

В 1926 году она рассказала П. Н. Лукницкому о своем пер­вом знакомстве с Блоком:

«Познакомилась с Ал. Блоком в Цехе поэтов. Раньше не хотела с ним знакомиться, а тут он сам подошел к Н. С. и про­сил представить его АА.

<...> Знакомство произошло в Цехе. И было так: в то время была мода на платье с разрезом сбоку, ниже колена. У нее пла­тье по шву распоролось выше. Она этого не заметила, но это заметил Блок.

Когда АА вернулась домой, она ужаснулась, подумав о впе­чатлении, которое произвел этот разрез на Блока. Сказала Н. С, укоряя его за то, что он не сказал ей вовремя об этом беспоряд­ке в ее туалете. Н. С. ответил: "А я видел. Но я думал — это так и нужно, так полагается... Я ведь знаю, что теперь платья с разрезом носят"» (Лукницкий-1, 59).

Осенью 1927 года она еще раз напомнила П. Н. Лукницко­му дату своего знакомства с Блоком: «1911. Октябрь. Познако­милась с Блоком» (Лукницкий-2, 315). Однако Ахматова пре­красно помнила, что ее первая встреча с Блоком произошла не в октябре, а в апреле — и не в Цехе поэтов, а в Обществе ревни­телей художественного слова, или так называемой Академии стиха, заседавшей на Мойке, 24 в редакции журнала «Апол­лон». В «Записных книжках» один из перечней ее встреч с Блоком открывается записью: «Предыстория: "Ник<олай> Степ<анович>, представьте меня вашей жене". (Академия сти­ха.) 1911 г., вероятно, в апреле» (ЗК, 673). В другом месте по­вторила: «Первое знакомство (Ак<адемия> стиха. Вероятно, апр<ель> 1911 г. » (ЗК, 744).

Иными словами, рассказывая П. Н. Лукницкому о деталях знакомства с Блоком, она спокойно «вынула» их из апреля и «вставила» в октябрь. И это далеко не единственный пример ее тактики в создании книги «Как у меня не было романа с Блоком». Таким образом, мемуарное свидетельство П. Н. Лукниц-кого представляет собой записанный им со слов Ахматовой тонко мистифицированный рассказ. Тем не менее, в нем есть4детали, позволяющие по возможности скорректировать ахматовскую мистификацию.

Вряд ли светски воспитанный человек, каким, естественно, был Блок, при первом знакомстве с молодой женщиной дал бы понять ей, что заметил непорядок в ее туалете. Как следует из рассказа П. Н. Лукницкого, Ахматова обнаружила распоров­шийся шов на платье только после того, как вернулась домой и забеспокоилась о том, какое впечатление это могло произвести на Блока («Когда АА вернулась домой, она ужаснулась...»). Но когда и как она могла узнать, что этот конфуз заметил Блок? Вероятно позже — и в каком-то их приватном разговоре.

Касаясь вопроса о том, «какое впечатление произвел Блок на Ахматову при первой встрече», В. А. Черных сделал осто­рожное, но, думается, достаточно обоснованное предположение: «Решусь отметить лишь, что в облике героя стихотворения Ахматовой "Рыбак" смутно угадываются черты Блока. На этом наблюдении вряд ли можно было бы настаивать, если бы сти­хотворение не было датировано 23 апреля 1911 г. — на следую­щий день после их первой встречи в редакции "Аполлона"»5.

Действительно, Блок не мог не поразить Ахматову своей, внешностью, которая производила сильное впечатление на всех, без исключения, его современников, особенно на женщин. Сам он хорошо знал об этом, иначе бы не написал:


Розовая девушка встала на пороге

И сказала мне, что я красив и высок.


В. А. Черных не прав только в одном: облик Блока в сти­хотворении Ахматовой вовсе не выглядит «смутным». Уже в начальных его строфах нарисован яркий и четкий портрет:


Руки голы выше локтя,

А глаза синей, чем лед.

Едкий, душный запах дегтя,

Как загар, тебе идет.


И всегда, всегда распахнут

Ворот куртки голубой,

И рыбачки только ахнут,

Закрасневшись пред тобой.


Портрет этого «рыбака» отчетливо перекликается с «Вос­поминаниями о Блоке» Андрея Белого, писавшимися сразу же после его смерти: «Что меня поразило в А. А. — цвет лица: рав­номерно обветренный, розоватый, без вспышек румянца, здо­ровый; и поразила спокойная статность фигуры, напоминаю­щая статность военного, может быть, — "доброго молодца" ска­зок». Там же Белый особо отметил «очень большие, прекрас­ные, голубые глаза»6.

В мемуарной книге «Начало века», создававшейся десять лет спустя, черты внешнего облика Блока будут Белым сохра­нены практически полностью: «<...> Александр ли Блок — юно­ша этот, с лицом, на котором без вспышек румянца горит ро­зовый обветр? Не то "Молодец" сказок; не то — очень стат­ный военный; <...> он подходит, растериваясь голубыми гла­зами <...>»7.

Мужское обаяние Блока хорошо передают воспоминания Л. А. Дельмас: «Весь облик поэта меня поразил: блондин, здо­ровый цвет лица, высокий прекрасный лоб, пепельные кудри с золотым оттенком, смело очерченный замкнутый рот, очень красивый; глаза — лиловые васильки, подернутые мечтатель­ной грустью, с большим любопытством и жадностью рассмат­ривающие меня. Волевое, умное выражение лица <...>»8.

Как видим, знаменитая «острота» поэтического восприя­тия Ахматовой сказалась в безошибочной фиксации черт внеш­ности Блока, неизменно вызывавших восхищение и запоминав­шихся раз и навсегда: розовый загар («обветр»); цвет глаз, ко­торые «синей, чем лед» («лиловые васильки»); статность фигу­ры, вызывающей фольклорные, «простонародные» ассоциации. В сознании бывшей черноморской девчонки («херсонески») это не могло не дать быструю, мгновенную аналогию («рыбак»), которая выстроила весь остальной ассоциативный ряд: зака­танные рукава, синяя куртка с расстегнутым воротом, ахаю­щие рыбачки. Блок был увиден мгновенно и зорко — едва ли не по пословице «рыбак рыбака видит издалека».

Лирическая героиня ахматовского стихотворения предстает рядом с «рыбаком» влюбленной и потерянной девочкой:


Даже девочка, что ходит

В город продавать камсу,

Как потерянная бродит

Вечерами на мысу.


Щеки бледны, руки слабы,

Истомленный взор глубок,

Ноги ей щекочут крабы,

Выползая на песок.


Но она уже не ловит

Их протянутой рукой.

Все сильней биенье крови

В теле, раненном тоской.


Ахматова дорожила этим стихотворением. Она включила его в свою первую книгу «Вечер» и повторила в «Четках» (раз­дел «Из книги "Вечер"»). Мы находим его в составе не вышед­шего двухтомника (1924-1926) и неосуществленного тома «Из­бранных стихотворений» (1959). Оно входило в ее итоговые сборники — «Из шести книг» (1940), «Стихотворения» (1961) и «Бег времени» (1965). Интересно, что, готовя упомянутый двухтомник, она изменила дату написания «Рыбака» с 23 апре­ля на 21 февраля, а при составлении «Избранных стихотворе­ний» восстановила ее. В «Стихотворениях» 1961 г. и в «Беге времени» она предпочла проставить только год — 19119.

Мы уже видели эту игру с датами на примере записок П. Н. Лукницкого. Что она означает в данном случае? Л. В. Гор-нунг в 1924 году записал поразившее его свидетельство Софьи Парнок о встрече с Ахматовой в Петрограде в начале января 1924 года: «Очень ее удивило, что свою рукописную тетрадь со стихами Анна Андреевна достала из-под матраца. Стихи были написаны карандашом, и оказалось, что при поправках строки или одного слова Анна Андреевна стирала резинкой старый текст и вписывала новый.

Анна Андреевна объяснила это тем, что после смерти Алек­сандра Блока все его черновые рукописи стали доступны по­сторонним, в них рылись и пытались разобраться уже в первые дни после кончины Блока, и ей видеть это было неприятно» (Воспоминания, 180).

Говоря иначе, в начале 1920-х годов Ахматова не могла не опасаться, что в дневниках или записных книжках Блока оста­лись записи об их встречах. Возможно, этим и было вызвано изменение даты написания «Рыбака» на месяц раньше. Однако уже в 1928 году после издания дневников Блока было ясно, что записи за 1911 год начинаются только с октября. А к 1959 году, когда вовсю шла работа над восьмитомным собранием сочине­ний Блока (первый том вышел в 1960 году), Ахматова, скорее всего, уже знала, что записные книжки за этот период им были уничтожены. Поэтому она могла спокойно восстановить под­линную дату.

Опасение относительно «Записных книжек» Блока — не досужая выдумка исследователя. Ахматова была уверена в том, что в них должны были остаться следы их взаимоотношений. Наталия Роскина свидетельствовала: «Когда Анна Андреевна прочитала записные книжки Блока и увидела, что не оставила в них следа, — это уязвило ее. Не раз я слышала ее высказыва­ния в таком духе: "Как известно из записных книжек Блока, я не занимала места в его жизни..."» (Воспоминания, 537).

О том, какое значение Ахматова придавала «Записным книжкам» Блока как возможному источнику ее собственной биографии, говорит одна черта ее «Воспоминаний о Блоке», замеченная В. Н. Топоровым. Он писал, что ахматовский текст состоит «в основном из цитации блоковских упоминаний о встречах с Ахматовой (в его "Записных книжках")», и даже сделал решительный вывод о том, что Ахматова сознательно уступила Блоку «право и первенство вспоминать»10. Иначе го­воря, обо всем, что могло расширить «блоковские упоминания» или противоречить им, она сознательно умолчала. Во всяком случае, ее явное нежелание выдать биографическую подоплеку «Рыбака» ничуть не удивительно, поскольку концовка стихо­творения:


Все сильней биенье крови

В теле, раненном тоской, -


выдавала любовную эмоцию высокого накала.

Одно из последних свидетельств глубоко затаенного отно­шения Ахматовой к Блоку оставила в своих воспоминаниях о жизни в Ташкенте Г. Л. Козловская: «О Блоке говорила редко.

Он был для нее бесспорной очевидностью. А в своих стихах она назвала его "трагический тенор эпохи". Но было еще что-то неуловимое, скрытое в ее отношении к нему. Однажды я была свидетельницей сцены, когда Ахматова, как говорится, "взор­валась". Одна ее посетительница рассказала, что только что прослушала лекцию в университете, где лекторша среди проче­го рассказала о романе Ахматовой и Блока. "Боже! — почти закричала Ахматова. — Когда кончится эта чушь и вздор! Ни­когда не было никакого романа, ничего похожего на него!!" Посетительница лепетала: "А как же стихи?" "И поэтам свой­ственно писать стихи", — с убийственной иронией сказала Анна Андреевна, и разговор был окончен. И вдруг, какое-то время спустя, она неожиданно сказала: "У него была красная шея римского легионера"» (Воспоминания, 391).

Между первой (апрель) и второй (октябрь) встречей с Бло­ком была поездка Ахматовой в Париж (май-июнь), завершив­шаяся разрывом с Модильяни. Весьма возможно, этот разрыв стимулировал возникшее чувство к Блоку, производившему впечатление человека простой, ясной и здоровой породы «ры­бака» или «римского легионера».

Стилизованное распределение ролей, намеченное в первом «блоковском» стихотворении Ахматовой, окажется устойчивым для ее любовной лирики 1910-х годов. Так, в стихотворении «Муж хлестал меня узорчатым...» (осень 1911) возлюбленный лирической героини оказывается «кузнецом»:


Рассветает. И над кузницей

Подымается дымок.

Ах, со мной, печальной узницей,

Ты опять побыть не мог.


Как и в «Рыбаке», у влюбленной героини оказывается сра­зу много соперниц:


Для тебя я долю хмурую,

Долю-муку приняла.

Или любишь белокурую,

Или рыжая мила?


И, наконец, еще одна скрытая перекличка — у «кузнеца» в силу особенностей его профессии тоже ведь «руки голы выше локтя».

В декабре 1913 года, то есть в период, когда ее отношения с Блоком вступили в решающую фазу (об этом — чуть ниже), пишется еще одно фольклорно стилизованное стихотворение:


Я с тобой не стану пить вино,

Оттого что ты мальчишка озорной.

Знаю я — у вас заведено

С кем попало целоваться под луной.


А у нас — тишь да гладь,

Божья благодать.

А у нас — светлых глаз

Нет приказу подымать.


Вряд ли эти строки обращены к Артуру Лурье (Кралин, 1, 377)11. И не только потому, что сама Ахматова датировала зна­комство с Лурье 8 февраля 1914 года (Летопись-1, 69), но и потому, что фольклорная, почти частушечная форма, кроме Блока, не вяжется ни с одним из современников — претенден­тов на роль адресата ее любовной лирики. При этом нет ника­ких оснований видеть в качестве адресата этого стихотворения именно Блока, поскольку речь идет лишь о том, что именно «блоковская тема» определила его жанровые и стилистически параметры.

С гораздо большей вероятностью можно говорить о бло­ковском подтексте стихотворения с похожей фольклорной окраской, написанного в июле 1914 года и по времени примы­кающего к так называемому «киевскому циклу» (о нем речь еще впереди). В нем Ахматова «проиграла» невозможный в ре­альности, но художественно вполне вообразимый сюжет:


Лучше б мне частушки задорно выкликать,

А тебе на хриплой гармонике играть,


И, уйдя, обнявшись, на ночь за овсы,

Потерять бы ленту из тугой косы.


Лучше б мне ребеночка твоего качать,

А тебе полтинник в сутки выручать,


И ходить на кладбище в поминальный день

Да смотреть на белую Божию сирень.


К этим стихам отыскивается параллель в блоковском сти­хотворении «Холодный день» (из цикла «Город»), автор кото­рого тоже «проигрывает» для себя возможность совместной жизни с женщиной городских «низов»:


Нам скоротает век работа,

Мне — молоток, тебе — игла.


Однако если у Блока речь идет о сознательном отказе от пребывания «в радостном саду» за счет чужого неблагополу­чия, то у Ахматовой развивается мотив любви к простому, силь­ному и красивому человеку, перерастающий в трагическое со­знание невозможности элементарного счастья. Или как будет сказано в другом ее стихотворении: «Ведь где-то есть простая жизнь и свет...».

«Простая жизнь и свет» — та скрытая подоплека, которую Ахматова интуитивно ощутила в Блоке и о которой сам он поз­же скажет в «Ямбах»:


Простим угрюмство — разве это

Сокрытый двигатель его?

Он весь — дитя добра и света,

Он весь — свободы торжество!

(курсив Блока. — В. М.)


О скрытой, внутренней стороне личности Блока, которая могла вызывать фольклорные коннотации, выразительно гово­рит его дневниковая запись, сделанная в январе 1912 года: «Скучно, скучно, неужели жизнь так и протянется — в чтении, писании, отделываньи, получении писем и отвечании на них? Но — лучше ли "гулять с кистенем в дремучем лесу"?» (Блок, 7, 123).

Говоря иными словами, альтернативой «чтения, писания, отделыванья» было для него «гулять с кистенем в дремучем лесу», иначе вряд ли бы Блок смог написать «Двенадцать». Позднее в цикле «Три стихотворения», обращенном к памяти Блока, (1944-1960), Ахматова, с одной стороны, впишет Блока в гармоничный и светлый простор подмосковного пейзажа, с другой — подчеркнет «разбойную», взрывную сторону его на­туры:


Пора, пора к березам и грибам,

К широкой осени московской.

Там все теперь сияет, все в росе,

И небо забирается высоко,

И помнит Рогачевское шоссе

Разбойный посвист молодого Блока...


«Разбойный посвист» — образ того же ассоциативного ряда, что «запах дегтя» в стихотворении «Рыбак» или «кистень» в блоковском дневнике.


^ 2. «Короткое звонкое имя...»


Для Блока апрельское знакомство тоже не прошло бесслед­но. 20 октября, побывав на открытии «Цеха поэтов» и увидев Ахматову второй раз, он сразу выделил ее из общей массы при­сутствующих: «Безалаберный и милый вечер. <...> Молодежь. Анна Ахматова» (Блок, 7, 75). А 7 ноября зафиксировал свое впечатление от чтения ею стихов на «башне» Вячеслава Ивано­ва: «А. Ахматова (читала стихи, уже волнуя меня; стихи чем дальше, тем лучше)» (Блок, 7, 83).

А. В. Тыркова вспоминала, как вела себя Ахматова в присут­ствии Блока на «башне»: «А перед Блоком Анна Ахматова робе­ла. Не как поэт, как женщина. В Башне ее стихами упивались, как крепким вином. Но ее темные глаза искали Блока. А он держался в стороне. Не подходил к ней, не смотрел на нее, вряд ли даже слушал. Сидел в соседней полутемной комнате»12.

Блоковская тема, возникнув в апрельском стихотворении 1911 года, с самого начала приобрела у Ахматовой глубоко за­шифрованный характер. Вот почему некоторые кажущиеся иррациональными смысловые ходы ее стихов неожиданно про­ясняются в контексте блоковской лирики. Так, например, об­стоит дело со стихотворением «Сад», написанным, судя по все­му, зимой 1911 года:


Он весь сверкает и хрустит,

Обледенелый сад.

Ушедший от меня грустит,

Но нет пути назад.


И солнца бледный, тусклый лик –

Лишь круглое окно;

Я тайно знаю, чей двойник

Приник к нему давно.


Здесь мой покой навеки взят

Предчувствием беды,

Сквозь тонкий лед еще сквозят

Вчерашние следы.


Кто этот таинственный двойник, становится понятным, если положить рядом строки из стихотворения Блока «Окна во двор» (цикл «Город»):


Я слышу — старинные речи

Проснулись глубоко на дне.

Вон теплятся желтые свечи,

Забытые в чьем-то окне.

<...>

Эй, малый, взгляни мне в оконце!..

Да нет, не заглянешь — пройдешь...

Совсем я на зимнее солнце,

На глупое солнце похож.


Герой этого стихотворения чувствует себя двойником зим­него солнца, которое никого не может согреть и потому никому не нужно. У Ахматовой эта ассоциация говорит о «тайной», внутренней связи с человеком, нарушившим покой и вторг­шимся в жизнь лирической героини предчувствием беды.

Имя Блока табуированно возникает в стихотворении, на­писанном зимой 1912 года:


Безвольно пощады просят

Глаза. Что мне делать с ними,

Когда при мне произносят

Короткое, звонкое имя?


Естественно, что у современников Ахматовой «короткое звонкое имя» отождествлялось с Блоком. Однако позднее по­явилась тенденция эту перекличку оспаривать. Так, например, в комментарии к подготовленному им ахматовскому двухтом­нику М. Кралин пишет: «В литературе об Ахматовой бытует мнение, что это стихотворение адресовано А. Блоку, но на экземпляре сборника стихов 1958 г., подаренного Ахматовой бли­жайшей подруге В. С. Срезневской, оно имеет посвящение: С. С. <Сергею Судейкину?>. Короткое звонкое имя — возможно, "Пим" — домашнее прозвище Судейкина» (Кралин, 1,374).

Комичность и несуразность подобного предположения со­вершенно очевидны, ибо речь идет об имени, которое приводит лирическую героиню в смятение тем, что оно у всех на слуху и произносится окружающими очень часто. В их первую апрель­скую встречу Ахматова навсегда запомнила «то мгновение, как Александр Александрович поклонился и сказал: "Блок"...» (Чу-ковская-1, 139). «Короткое звонкое имя» прозвучало для нее голосом Блока, и это сразу делает понятным, почему лириче­ская героиня просит пощады «глазами», когда это имя произ­носится при ней окружающими, — оно напоминает о его голосе.

Стоит вспомнить ахматовские строки, написанные в «до-блоковский» период:


Смотреть, как гаснут полосы

В закатном мраке хвой,

Пьянея звуком голоса,

Похожего на твой.


Эти строки не имеют отношения к Блоку, но они дают по­нять, какое значение для лирической героини Ахматовой имеет голос любимого человека. Что касается посвящения на экзем­пляре В. С. Срезневской, то оно представляет собою обычный для Ахматовой прием дезориентации любопытствующих совре­менников.

В. А. Черных справедливо заметил, что «к концу 1912 г. Ахматова оказалась во враждебной Блоку литературной груп­пировке», и посетовал на то, что мы не можем точно опреде­лить, как это «сказалось на их отношениях друг с другом»13. Но, судя по всему, Блока менее всего волновало, что Ахмато­ва — «акмеистка». Его отношение к ней, во-первых, определя­лось вовсе не литературными причинами. А, во-вторых, в тече­ние всего 1912 года, несмотря на волнение, испытанное от ее стихов, он остался равнодушен к ней лично.

Получив 5 ноября 1912 года приглашение «в «Аполлон» слушать чтение стихов «Цеха поэтов», которое должно было состояться вечером 7-го», Блок его проигнорировал, хотя, несомненно, Ахматова там должна была присутствовать. Для него куда важнее было, что «7-го ноября этого года — ровно десять лет с тех пор» (Блок, 7, 174), то есть десять лет со дня реши­тельного любовного объяснения с Любовью Дмитриевной. Об этом красноречиво говорит запись, сделанная вечером 7 нояб­ря: «В ней — моя связь с миром, утверждение несказанности мира. Если есть несказанное, — я согласен на многое, на все. Если нет, прервется, обманет, забудется, — нет, я "не согласен", "почтительнейше возвращаю билет"» (Блок, 7, 176).

Кроме того, в этот период общий настрой Блока относи­тельно связей с женщинами был сугубо негативным, и в днев­никовой записи от 13 января 1912 г. он признавался себе: «<...> Все известно заранее, все скучно, не нужно ни одной из сторон. Влюбляется или даже полюбит, — отсюда письма — груда пи­сем, требовательность, застигание всегда не вовремя; она вооб­ражает (всякая, всякая), что я всегда хочу перестраивать свою душу на "ее лад". А после известного промежутка — брань. Бабье, какова бы ни была — 16-летняя девчонка или тридцатилет­няя дама. Женоненавистничество бывает у меня периодически — теперь такой период» (Блок, 7, 123).

Так что не удивительно, что Блок возникал в стихах Ахма­товой как «двойник» зимнего — «тусклого, мертвого» — солнца, то есть как глубоко равнодушный к ней человек. Если принять версию В. А. Черныха, что цикл «Смятение», написанный в феврале 1913 года, адресован Блоку, то, вероятно, Ахматова интуитивно чувствовала его «женоненавистничество». Во вся­ком случае восклицание:


Не любишь, не хочешь смотреть?

О, как ты красив, проклятый! —


звучит как монолог «негодующей Федры», уязвленной красав­цем и женоненавистником Ипполитом.

У Ахматовой есть указание на одну загадочную дату, с ко­торой начинается стихотворение «Ждала его напрасно много лет...» (1916) — о встрече с «женихом» в Вербную субботу:


Ждала его напрасно много лет.

Похоже это время на дремоту.

Но воссиял неугасимый свет

Тому три года в Вербную субботу.

Мой голос оборвался и затих -

С улыбкой предо мной стоял жених.


А за окном со свечками народ

Неспешно шел. О, вечер богомольный!

Слегка хрустел апрельский тонкий лед,

И над толпою голос колокольный,

Как утешенье вещее, звучал,

И черный ветер огоньки качал.


И белые нарциссы на столе,

И красное вино в бокале плоском

Я видела как бы в рассветной мгле.

Моя рука, закапанная воском,

Дрожала, принимая поцелуй,

И пела кровь: блаженная, ликуй!


В «Подорожнике» под этими стихами стояла дата «1916», и Ахматова повторила ее при составлении невышедшего двух­томника 1924-1926 гг. Но в рукописном плане «Подорожника» она попыталась изменить эту дату, поставив под текстом стихо­творения — «1918?» (СС-6, 1, 829). Я еще вернусь к этой игре с датами ниже, но стихи написаны все-таки о Вербной Субботе, которая падала на 6 апреля 1913 года (Летопись-1, 61).

М. Кралин обратил внимание на то, что за два дня до Вер­бной Субботы — 4 апреля — состоялось первое заседание «Об­щества поэтов», на котором Блок читал «Розу и крест». О том, что Ахматова придавала важное значение этому дню, говорит запись П. Н. Лукницкого:

«Письмо Скалдина к А А, СПБ 1 а