Реферат: Февраль. Достать чернил и плакать

Борис Леонидович Пастернак

(29 или 30 января 1890, Москва — 30 мая 1960, Переделкино)

90 стих.


* * * [Я4жм]

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

пока грохочущая слякоть

весною чёрною горит.

Достать пролётку. За шесть гривен,

чрез благовест, чрез клик колёс,

перенестись туда, где ливень

ещё шумней чернил и слёз.

Где, как обугленные груши,

с деревьев тысячи грачей

сорвутся в лужи и обрушат

сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,

и ветер криками изрыт,

и чем случайней, тем вернее

слагаются стихи навзрыд.

1912, 1928


* * * [Я4жм]

Как бронзовой золой жаровен,

жуками сыплет сонный сад.

Со мной, с моей свечою вровень

миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,

я в эту ночь перехожу,

где тополь обветшало-серый

завесил лунную межу,

где пруд, как явленная тайна,

где шепчет яблони прибой,

где сад висит постройкой свайной

и держит небо пред собой.

1912, 1928


Сон [Я5жм]

Мне снилась осень в полусвете стёкол,

друзья и ты в их шутовской гурьбе,

и, как с небес добывший крови сокол,

спускалось сердце на руку к тебе.

Но время шло, и старилось, и глохло,

и паволокой рамы серебря,

заря из сада обдавала стёкла

кровавыми слезами сентября.

Но время шло и старилось. И рыхлый,

как лёд, трещал и таял кресел шёлк.

Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,

и сон, как отзвук колокола, смолк.

Я пробудился. Был, как осень, тёмен

рассвет, и ветер, удаляясь, нёс,

как за возом бегущий дождь соломин,

гряду бегущих по небу берёз.

1913, 1928


* * * [Ан3мж]

Все наденут сегодня пальто,

и заденут за поросли капель,

но из них не заметит никто,

что опять я ненастьями запил.

Засребрятся малины листы,

запрокинувшись кверху изнанкой.

Солнце грустно сегодня, как ты, –

солнце нынче, как ты, северянка.

Все наденут сегодня пальто,

но и мы проживём без убытка.

Нынче нам не заменит ничто

затуманившегося напитка.

1913, 1928


Вокзал [Аф3жм]

Вокзал, несгораемый ящик

разлук моих, встреч и разлук,

испытанный друг и указчик,

начать – не исчислить заслуг.

Бывало, вся жизнь моя – в шарфе,

лишь подан к посадке состав,

и пышут намордники гарпий,

парами глаза нам застлав.

Бывало, лишь рядом усядусь –

и крышка. Приник и отник.

Прощай же, пора, моя радость!

Я спрыгну сейчас, проводник.

Бывало, раздвинется запад

в манёврах ненастий и шпал

и примется хлопьями цапать,

чтоб под буфера не попал.

И глохнет свисток повторённый,

а издали вторит другой,

и поезд метёт по перронам

глухой многогорбой пургой.

И вот уже сумеркам невтерпь,

и вот уж, за дымом вослед,

срываются поле и ветер, –

о, быть бы и мне в их числе!

1913, 1928


Пиры [Я6жм]

Пью горечь тубероз, небес осенних горечь

и в них твоих измен горящую струю.

Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ,

рыдающей строфы сырую горечь пью.

Исчадья мастерских, мы трезвости не терпим,

надёжному куску объявлена вражда.

Тревожный ветр ночей – тех здравиц виночерпьем,

которым, может быть, не сбыться никогда.

Наследственность и смерть – застольцы наших трапез.

И тихою зарёй – верхи дерёв горят –

в сухарнице, как мышь, копается анапест,

и Золушка, спеша, меняет свой наряд.

Полы подметены, на скатерти – ни крошки,

как детский поцелуй, спокойно дышит стих,

и Золушка бежит – во дни удач на дрожках,

а сдан последний грош, – и на своих двоих.

1913, 1928


Зимняя ночь [Х6жм]

Не поправить дня усильями светилен,

не поднять теням крещенских покрывал.

На земле зима, и дым огней бессилен

распрямить дома, полёгшие вповал.

Булки фонарей, и пышки крыш, и чёрным

по белу в снегу – косяк особняка:

это – барский дом, и я в нём гувернёром.

Я один, я спать услал ученика.

Никого не ждут. Но – наглухо портьеру.

Тротуар в буграх, крыльцо заметено.

Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй

и уверь меня, что я с тобой – одно.

Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.

Кто открыл ей сроки, кто навёл на след?

Тот удар – исток всего. До остального,

милостью её, теперь мне дела нет.

Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин

вмёрзшие бутылки голых чёрных льдин.

Булки фонарей, и на трубе, как филин,

потонувший в перьях, нелюдимый дым.

1913, 1928


Метель [≥Аф4мж~м; >Ан4, Д4]

1.

В посаде, куда ни одна нога

не ступала, лишь ворожеи да вьюги

ступала нога, в бесноватой округе,

где и то, как убитые, спят снега, –

постой, в посаде, куда ни одна

нога не ступала, лишь ворожеи

да вьюги ступала нога, до окна

дохлестнулся обрывок шальной шлеи.

Ни зги не видать, а ведь этот посад

может быть в городе, в Замоскворечье,

в Замостье, и прочая (в полночь забредший

гость от меня отшатнулся назад).

Послушай, в посаде, куда ни одна

нога не ступала, одни душегубы,

твой вестник – осиновый лист, он безгубый,

без голоса, вьюга, бледней полотна!

Метался, стучался во все ворота,

кругом озирался, смерчом с мостовой…

– Не тот это город, и полночь не та,

и ты заблудился, её вестовой!

Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста.

В посаде, куда ни один двуногий…

Я тоже какой-то… я сбился с дороги:

– Не тот это город, и полночь не та.

1914, 1928


Весна [Аф4ж/Аф3ж]

1.

Что почек, что клейких заплывших огарков

налеплено к веткам! Затеплен

апрель. Возмужалостью тянет из парка,

и реплики леса окрепли.

Лес стянут по горлу петлёю пернатых

гортаней, как буйвол арканом,

и стонет в сетях, как стенает в сонатах

стальной гладиатор органа.

Поэзия! Греческой губкой в присосках

будь ты, и меж зелени клейкой

тебя б положил я на мокрую доску

зелёной садовой скамейки.

Расти себе пышные брыжи и фижмы,

вбирай облака и овраги,

а ночью, поэзия, я тебя выжму

во здравие жадной бумаги.

1914


Петербург [Аф4ж/Аф3ж; >Аф4ж/≥Ан~Аф3ж]

Как в пулю сажают вторую пулю

или бьют на пари по свечке,

так этот раскат берегов и улиц

Петром разряжён без осечки.

О, как он велик был! Как сеткой конвульсий

покрылись железные щёки,

когда на Петровы глаза навернулись,

слезя их, заливы в осоке!

И к горлу балтийские волны, как комья

тоски, подкатили; когда им

забвенье владело, когда он знакомил

с империей царство, край – с краем.

Нет времени у вдохновенья. Болото,

земля ли, иль море, иль лужа, –

мне здесь сновиденье явилось, и счёты

сведу с ним сейчас же и тут же.

Он тучами был, как делами, завален.

В ненастья натянутый парус

чертёжной щетиною ста готовален

врезалася царская ярость.

В дверях, над Невой, на часах, гайдуками,

века пожирая, стояли

шпалеры бессонниц в горячечном гаме

рубанков, снастей и пищалей.

И знали: не будет приёма. Ни мамок,

ни дядек, ни бар, ни холопей,

пока у него на чертёжный подрамок

надеты таёжные топи.

–––– [>Д4ж~д/≥Д~Аф3(~4)м~ж]

Тучи, как волосы, встали дыбом

над дымной, бледной Невой.

Кто ты? О, кто ты? Кто бы ты ни был,

город – вымысел твой.

Улицы рвутся, как мысли, к гавани

чёрной рекой манифестов.

Нет, и в могиле глухой и в саване

ты не нашёл себе места.

Волн наводненья не сдержишь сваями.

Речь их, как кисти слепых повитух.

Это ведь бредишь ты, невменяемый,

быстро бормочешь вслух.

1915


Стрижи [Аф4м/Аф3ж]

Нет сил никаких у вечерних стрижей

сдержать голубую прохладу.

Она прорвалась из горластых грудей

и льётся, и нет с нею сладу.

И нет у вечерних стрижей ничего,

чтоб там, наверху, задержало

витийственный возглас их: о, торжество,

смотрите, земля убежала!

Как белым ключом закипая в котле,

уходит бранчливая влага, –

смотрите, смотрите – нет места земле

от края небес до оврага.

1915


Импровизация [>Аф4мж; Аф4]

Я клавишей стаю кормил с руки

под хлопанье крыльев, плеск и клёкот.

Я вытянул руки, я встал на носки,

рукав завернулся, ночь тёрлась о локоть.

И было темно. И это был пруд

и волны. – И птиц из породы люблю вас,

казалось, скорей умертвят, чем умрут

крикливые, чёрные, крепкие клювы.

И это был пруд. И было темно.

Пылали кубышки с полуночным дёгтем.

И было волною обглодано дно

у лодки. И грызлися птицы о локте.

И ночь полоскалась в гортани запруд.

Казалось, покамест птенец не накормлен,

и самки скорей умертвят, чем умрут

рулады в крикливом, искривленном горле.

1915


Урал впервые [Аф4д~гж; Аф4д+, Аф3ж]

Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,

на ночь натыкаясь руками, Урала

твердыня орала и, падая замертво,

в мученьях ослепшая, утро рожала.

Гремя опрокидывались нечаянно задетые

громады и бронзы массивов каких-то.

Пыхтел пассажирский. И где-то от этого

Шарахаясь, падали призраки пихты.

Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:

он им был подсыпан – заводам и горам –

лесным печником, злоязычным Горынычем,

как опий попутчику опытным вором.

Очнулись в огне. С горизонта пунцового

на лыжах спускались к лесам азиатцы,

лизали подошвы и соснам подсовывали

короны и звали на царство венчаться.

И сосны, повстав и храня иерархию

мохнатых династов, вступали

на устланный наста оранжевым бархатом

покров из камки и сусали.

1916


Памяти Демона [Ан2м/Ан3ж]

Приходил по ночам

в синеве ледника от Тамары.

Парой крыл намечал,

где гудеть, где кончаться кошмару.

Не рыдал, не сплетал

оголённых, исхлёстанных, в шрамах.

Уцелела плита

за оградой грузинского храма.

Как горбунья дурна,

под решёткою тень не кривлялась.

У лампады зурна

чуть дыша, о княжне не справлялась.

Но сверканье рвалось

в волосах, и, как фосфор, трещали.

И не слышал колосс,

как седеет Кавказ за печалью.

От окна на аршин,

пробирая шерстинки бурнуса,

клялся льдами вершин:

Спи, подруга, – лавиной вернуся.

1917


Про эти стихи [Я4м]

На тротуарах истолку

с стеклом и солнцем пополам.

Зимой открою потолку

и дам читать сырым углам.

Задекламирует чердак

с поклоном рамам и зиме.

К карнизам прянет чехарда

чудачеств, бедствий и замет.

Буран не месяц будет месть.

Концы, начала заметёт.

Внезапно вспомню: солнце есть;

увижу: свет давно не тот.

Галчонком глянет Рождество,

и разгулявшийся денёк

откроет много из того,

что мне и милой невдомёк.

В кашне, ладонью заслонясь,

сквозь фортку крикну детворе:

Какое, милые, у нас

тысячелетье на дворе?

Кто тропку к двери проторил,

к дыре, засыпанной крупой,

пока я с Байроном курил,

пока я пил с Эдгаром По?

Пока в Дарьял, как к другу, вхож,

как в ад, в цейхгауз и в арсенал,

я жизнь, как Лермонтова дрожь,

как губы в вермут окунал.

1917


* * * [Аф4жм]

Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе

расшиблась весенним дождём обо всех,

но люди в брелоках высоко брюзгливы

и вежливо жалят, как змеи в овсе.

У старших на это свои есть резоны.

Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,

что в грозу лиловы глаза и газоны

и пахнет сырой резедой горизонт.

Что в мае, когда поездов расписанье

камышинской веткой читаешь в купе,

оно грандиозней Святого писанья

и чёрных от пыли и бурь канапе.

Что только нарвётся, разлаявшись, тормоз

на мирных сельчан в захолустном вине,

с матрацев глядят, не моя ли платформа,

и солнце, садясь, соболезнует мне.

И, в третий плеснув, уплывает звоночек

сплошным извиненьем: жалею, не здесь.

Под шторку несёт обгорающей ночью,

и рушится степь со ступенек к звезде.

Мигая, моргая, но спят где-то сладко,

и фата-морганой любимая спит

тем часом, как сердце, плеща по площадкам,

вагонными дверцами сыплет в степи.

1917


Из суеверья [Я4ж/Я2ж]

Коробка с красным померанцем –

моя каморка.

О, не об номера ж мараться

по гроб, до морга!

Я поселился здесь вторично

из суеверья.

Обоев цвет, как дуб, коричнев

и – пенье двери.

Из рук не выпускал защёлки.

Ты вырывалась.

И чуб касался чудной чёлки,

и губы – фиалок.

О неженка, во имя прежних

и в этот раз твой

наряд щебечет, как подснежник

апрелю: здравствуй!

Грех думать – ты не из весталок:

вошла со стулом,

как с полки, жизнь мою достала

и пыль обдула.

1917


Сложа вёсла [Д4мж~д; >Д4]

Лодка колотится в сонной груди,

ивы нависли, целуют в ключицы,

в локти, в уключины – о погоди,

это ведь может со всяким случится!

Этим ведь в песне тешатся все.

Это ведь значит – пепел сиреневый,

роскошь крошёной ромашки в росе,

губы и губы на звёзды выменивать!

Это ведь значит – обнять небосвод,

руки сплести вкруг Геракла громадного,

это ведь значит – века напролёт

ночи на щёлканье славок проматывать!

1917


Звёзды летом [Х3д~гж, перебои]

Рассказали страшное,

дали точный адрес.

Отпирают, спрашивают,

движутся, как в театре.

Тишина, ты – лучшее

из всего, что слышал.

Некоторых мучает,

что летают мыши.

Июльской ночью слободы –

чудно белокуры,

небо в бездне поводов,

чтоб набедокурить.

Блещут, дышат радостью,

обдают сияньем,

на таком-то градусе

и меридиане.

Ветер розу пробует

приподнять по просьбе

губ, волос и обуви,

подолов и прозвищ.

Газовые, жаркие,

осыпают в гравий

всё, что им нашаркали,

всё, что наиграли.

1917


Уроки английского [Я4дж~м]

Когда случилось петь Дездемоне, –

а жить так мало оставалось, –

не по любви, своей звезде она, –

по иве, иве разрыдалась.

Когда случилось петь Дездемоне

и голос завела, крепясь,

про чёрный день чернейший демон ей

псалом плакучих русл припас.

Когда случилось петь Офелии, –

а жить так мало оставалось, –

всю сушь души взмело и свеяло,

как в бурю стебли с сеновала.

Когда случилось петь Офелии,

а горечь слёз осточертела,

с какими канула трофеями?

С охапкой верб и чистотела.

Дав страсти с плеч отлечь, как рубищу,

входили, с сердца замираньем,

в бассейн вселенной, стан свой любящий

обдать и оглушить мирами.

1917


Определение поэзии [Ан3мж]

Это – круто налившийся свист,

это – щёлканье сдавленных льдинок,

это – ночь, леденящая лист,

это – двух соловьёв поединок.

Это – сладкий заглохший горох,

это – слёзы вселенной в лопатках,

это – с пультов и флейт – Фигаро

низвергается градом на грядку.

Всё, что ночи так важно сыскать

на глубоких купаленных доньях,

и звезду донести до садка

на трепещущих мокрых ладонях.

Площе досок в воде – духота.

Небосвод завалился ольхою,

этим звёздам к лицу б хохотать,

ан вселенная – место глухое.

1917


Заместительница [Ан4жм]

Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,

у которой суставы в запястьях хрустят,

той, что пальцы ломает и бросить не хочет,

у которой гостят и гостят и грустят.

Что от треска колод, от бравады Ракочи,

от стекляшек в гостиной, от стекла и гостей

по пианино в огне пробежится и вскочит

от розеток, костяшек, и роз, и костей.

Чтоб прическу ослабив, и чайный и шалый,

зачажённый бутон заколов за кушак,

провальсировать к славе, шутя, полушалок

закусивши как муку, и еле дыша.

Чтобы, комкая корку рукой, мандарина

холодящие дольки глотать, торопясь

в опоясанный люстрой, позади, за гардиной,

зал, испариной вальса запахший опять.

^ 1917


* * * [Я3мж]

Мой друг, ты спросишь, кто велит,

Чтоб жглась юродивого речь?

Давай ронять слова,

как сад – янтарь и цедру,

рассеянно и щедро,

едва, едва, едва.

Не надо толковать,

зачем так церемонно

мареной и лимоном

обрызнута листва.

Кто иглы заслезил

и хлынул через жерди

на ноты, к этажерке

сквозь шлюзы жалюзи.

Кто коврик за дверьми

рябиной иссурьмил,

рядном сквозных, красивых,

трепещущих курсивов.

Ты спросишь, кто велит,

чтоб август был велик,

кому ничто не мелко,

кто погружен в отделку

кленового листа

и с дней Экклезиаста

не покидал поста

за тёской алебастра?

Ты спросишь, кто велит,

чтоб губы астр и далий

сентябрьские страдали?

Чтоб мелкий лист ракит

с седых кариатид

слетал на сырость плит

осенних госпиталей?

Ты спросишь, кто велит?

– Всесильный бог деталей,

всесильный бог любви,

Ягайлов и Ядвиг.

Не знаю, решена ль

загадка зги загробной,

но жизнь, как тишина

осенняя, – подробна.

1917


Разрыв

9. [Я5жм]

Рояль дрожащий пену с губ оближет.

Тебя сорвёт, подкосит этот бред.

Ты скажешь: – Милый! – Нет, – вскричу я, – нет!

При музыке?! – Но можно ли быть ближе,

чем в полутьме, аккорды, как дневник,

меча в камин комплектами, погодно?

О пониманье дивное, кивни,

кивни, и изумишься! – ты свободна.

Я не держу. Иди, благотвори.

Ступай к другим. Уже написан Вертер,

а в наши дни и воздух пахнет смертью:

открыть окно, что жилы отворить.

1918


Спасское [Ан4жм]

Незабвенный сентябрь осыпается в Спасском.

Не сегодня ли с дачи съезжать вам пора?

За плетнём перекликнулось эхо с подпаском

и в лесу различило удар топора.

Этой ночью за парком знобило трясину.

Только солнце взошло, и опять – наутёк.

Колокольчик не пьёт костоломных росинок.

На берёзах несмытый лиловый отёк.

Лес хандрит. И ему захотелось на отдых,

под снега, в непробудную спячку берлог.

Да и то, меж стволов, в почерневших обводах

парк зияет в столбцах, как сплошной некролог.

Березняк перестал ли линять и пятнаться,

водянистую сень потуплять и редеть?

Этот – ропщет ещё, и опять вам – пятнадцать

и опять, о дитя, о, куда нам их деть?

Их там много уже, что не всё ж – куролесить.

Их – что птиц по кустам, что грибов за межой.

Ими свой кругозор уж случалось завесить,

их туманом случалось застлать и чужой.

В ночь кончины от тифа сгорающий комик

слышит гул: гомерический хохот райка.

Нынче в Спасском с дороги бревенчатый домик

видит, галлюцинируя, та же тоска.

1918


* * * [Ан4жм; Ан3м, >Ан4м]

Здесь прошёлся загадки таинственный ноготь.

– Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму.

А пока не разбудят, любимую трогать

так, как мне, не дано никому.

Как я трогал тебя! Даже губ моих медью

трогал так, как трагедией трогают зал.

Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил,

лишь потом разражалась гроза.

Пил, как птицы. Тянул до потери сознанья.

Звёзды долго горлом текут в пищевод,

соловьи же заводят глаза с содроганьем,

осушая по капле ночной небосвод.

1918


Тема [Я5жм]

Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.

Скала и – Пушкин. Тот, кто и сейчас,

Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе

Не нашу дичь: не домыслы в тупик

Поставленного грека, не загадку,

Но предка: плоскогубого хамита,

Как оспу, перенёсшего пески,

Изрытого, как оспою, пустыней,

И больше ничего. Скала и шторм.

В осатаненьи льющееся пиво

С усов обрывов, мысов, скал и кос,

Мелей и миль. И гул, и полыханье

Окаченной луной, как из лохани,

Пучины. Шум и чад и шторм взасос.

Светло как днем. Их озаряет пена.

От этой точки глаз нельзя отвлечь.

Прибой на сфинкса не жалеет свеч

И заменяет свежими мгновенно.

Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.

На сфинксовых губах – солёный вкус

Туманностей. Песок кругом заляпан

Сырыми поцелуями медуз.

Он чешуи не знает на сиренах,

И может ли поверить в рыбий хвост

Тот, кто хоть раз с их чашечек коленных

Пил бившийся как об лед отблеск звёзд?

Скала и шторм и – скрытый ото всех

Нескромных – самый странный, самый тихий,

Играющий с эпохи Псамметиха

Углами скул пустыни детский смех...

1918


Болезнь

7. [Я5дж]

Мне в сумерки ты всё – пансионеркою,

всё – школьницей. Зима. Закат лесничим

в лесу часов. Лежу и жду, чтоб смерклося,

и вот – айда! Аукаемся, кличем.

А ночь, а ночь! Да это ж ад, дом ужасов!

Проведай ты, тебя б сюда пригнало!

Она – твой шаг, твой брак, твоё замужество,

и тяжелей дознаний трибунала.

Ты помнишь жизнь? Ты помнишь, стаей горлинок

летели хлопья грудью против гула.

Их вихрь крутил, кутя, валясь прожорливо

с лотков на снег, их до панелей гнуло!

Перебегала ты! Ведь он подсовывал

ковром под нас салазки и кристаллы!

Ведь жизнь, как кровь, до облака пунцового

пожаром вьюги озарясь, хлестала!

Движенье помнишь? Помнишь время? Лавочниц?

Палатки? Давку? За разменом денег

холодных, звонких, – помнишь, помнишь давешних

колоколов предпраздничных гуденье?

Увы, любовь! Да, это надо высказать!

Чем заменить тебя? Жирами? Бромом?

Как конский глаз, с подушек, жаркий, искоса

гляжу, страшась бессонницы огромной.

Мне в сумерки ты будто всё с экзамена,

всё – с выпуска. Чижи, мигрень, учебник.

Но по ночам! Как просят пить, как пламенны

глаза капсюль и пузырьков лечебных!

1918-1919


Маргарита [Ан4м]

Разрывая кусты на себе, как силок,

Маргаритиных стиснутых губ лиловей,

горячей, чем глазной Маргаритин белок,

бился, щёлкал, царил и сиял соловей.

Он как запах от трав исходил. Он как ртуть

очумелых дождей меж черёмух висел.

Он кору одурял. Задыхаясь, ко рту

подступал. Оставался висеть на косе.

И, когда изумлённой рукой проводя

по глазам, Маргарита влеклась к серебру,

то казалось, под каской ветвей и дождя,

повалилась без сил амазонка в бору.

И затылок с рукою в руке у него,

а другую назад заломила, где лёг,

где застрял, где повис её шлем теневой,

разрывая кусты на себе, как силок.

1919


Мефистофель [Я4ж]

Из массы пыли за заставы

по воскресеньям высыпали,

меж тем как, дома не застав их,

ломились ливни в окна спален.

У всех велось, чтоб за обедом

хотя б на третье дождь был подан,

меж тем как вихрь – велосипедом

летал по комнатным комодам.

Меж тем как там до потолков их

взлетали шёлковые шторы,

расталкивали бестолковых

пруды, природа и просторы.

Длиннейшим поездом линеек

позднее стягивались к валу,

где тень, пугавшая коней их,

ежевечернее оживала.

В чулках как кровь, при паре бантов,

по залитой зарёй дороге,

упав, как лямки с барабана,

пылили дьяволовы ноги.

Казалось, захлестав из низкой

листвы струёй высокомерья,

снесла б весь мир надменность диска

и терпит только эти перья.

Считая ехавших, как вехи,

едва прикладываясь к шляпе,

он шёл, откидываясь в смехе,

шагал, приятеля облапя.

1919


* * * [Я4мж]

Так начинают. Года в два

от мамки рвутся в тьму мелодий,

щебечут, свищут, – а слова

являются о третьем годе.

Так начинают понимать.

И в шуме пущенной турбины

мерещится, что мать – не мать.

Что ты – не ты, что дом – чужбина.

Что делать страшной красоте

присевшей на скамью сирени,

когда и впрямь не красть детей?

Так возникают подозренья.

Так зреют страхи. Как он даст

звезде превысить досяганье,

когда он – Фауст, когда – фантаст?

Так начинаются цыгане.

Так открываются, паря

поверх плетней, где быть домам бы,

внезапные, как вздох, моря.

Так будут начинаться ямбы.

Так ночи летние, ничком

упав в овсы с мольбой: исполнься,

грозя заре твоим зрачком,

так затевают ссоры с солнцем.

Так начинают жить стихом.

1921


* * * [Д4жм; >Д4]

Рослый стрелок, осторожный охотник,

призрак с ружьём на разливе души!

Не добирай меня сотым до сотни,

чувству на корм по частям не кроши.

Дай мне подняться над смертью позорной.

С ночи одень меня в тальник и лёд.

Утром спугни с мочажины озёрной.

Целься, всё кончено! Бей меня в лёт.

За высоту ж этой звонкой разлуки,

о, пренебрегнутые мои,

благодарю и целую вас, руки

родины, робости, дружбы, семьи.

1928


Баллада [Я4жм]

Дрожат гаражи автобазы,

нет-нет, как кость, взблеснёт костёл.

Над парком падают топазы,

слепых зарниц бурлит котёл.

В саду – табак, на тротуаре –

толпа, в толпе – гуденье пчёл.

Разрывы туч, обрывки арий,

недвижный Днепр, ночной Подол.

«Пришёл», – летит от вяза к вязу,

и вдруг становится тяжёл

как бы достигший высшей фазы

бессонный запах маттиол.

«Пришёл», – летит от пары к паре,

«Пришёл», – стволу лепечет ствол.

Потоп зарниц, гроза в разгаре,

недвижный Днепр, ночной Подол.

Удар, другой, пассаж, – и сразу

в шаров молочный ореол

Шопена траурная фраза

вплывает, как больной орёл.

Под ним – угар араукарий,

но глух, как будто что обрёл,

обрывы донизу обшаря,

недвижный Днепр, ночной Подол.

Полёт орла, как ход рассказа.

В нём все соблазны южных смол

и все молитвы и экстазы

за сильный и за слабый пол.

Полёт – сказанье об Икаре.

Но тихо с круч ползёт подзол,

и глух, как каторжник на Каре,

недвижный Днепр, ночной Подол.

Вам в дар баллада эта, Гарри.

Воображенья произвол

не тронул строк о вашем даре:

я видел всё, что в них привёл.

Запомню и не разбазарю:

метель полночных маттиол.

Концерт и парк на крутояре.

Недвижный Днепр, ночной Подол.

1930


Вторая баллада [Я4мж]

На даче спят. В саду, до пят

подветренном, кипят лохмотья.

Как флот в трёхъярусном полёте,

деревьев паруса кипят.

Лопатами, как в листопад,

гребут берёзы и осины.

На даче спят, укрывши спину,

как только в раннем детстве спят.

Ревёт фагот, гудит набат.

На даче спят под шум без плоти,

под ровный шум на ровной ноте,

под ветра яростный надсад.

Льёт дождь, он хлынул с час назад.

Кипит деревьев парусина.

Льёт дождь. На даче спят два сына,

как только в раннем детстве спят.

Я просыпаюсь. Я объят

открывшимся. Я на учёте.

Я на земле, где вы живёте,

и ваши тополя кипят.

Льёт дождь. Да будет так же свят,

как их невинная лавина…

Но я уж сплю наполовину,

как только в раннем детстве спят.

Льёт дождь. Я вижу сон: я взят

обратно в ад, где все в комплоте,

и женщин в детстве мучат тёти,

а в браке дети теребят.

Льёт дождь. Мне снится: из ребят

я взят в науку к исполину.

И сплю под шум, месящий глину,

как только в раннем детстве спят.

Светает. Мглистый банный чад.

Балкон плывёт, как на плашкоте,

как на плотах, – кустов щепоти

и в каплях потный тёс оград.

(Я видел вас пять раз подряд.)

Спи, быль. Спи жизни ночью длинной.

Усни, баллада, спи, былина,

как только в раннем детстве спят.

1930


Смерть поэта [Я4жм]

Не верили, считали – бредни,

но узнавали от двоих,

троих, от всех. Равнялись в строку

остановившегося срока

дома чиновниц и купчих,

дворы, деревья, и на них

грачи, в чаду от солнцепёка

разгорячённо на грачих

кричавшие, чтоб дуры впредь не

совались в грех, да будь он лих.

Лишь был на лицах влажный сдвиг,

как в складках порванного бредня.

Был день, безвредный день, безвредней

десятка прежних дней твоих.

Толпились, выстроясь в передней,

как выстрел выстроил бы их.

Ты спал, постлав постель на сплетне,

спал и, оттрепетав, был тих, –

красивый, двадцатидвухлетний,

как предсказал твой тетраптих.

Ты спал, прижав к подушке щёку,

спал – со всех ног, со всех лодыг

врезаясь вновь и вновь с наскоку

в разряд преданий молодых.

Ты в них врезался тем заметней,

что их одним прыжком достиг.

Твой выстрел был подобен Этне

в предгорье трусов и трусих.

1930


* * * [Аф4жм]

Годами когда-нибудь в зале концертной

мне Брамса сыграют, – тоской изойду.

Я вздрогну, я вспомню союз шестисердый,

прогулки, купанье и клумбу в саду.

Художницы робкой, как сон, крутолобость,

с беззлобной улыбкой, улыбкой взахлёб,

улыбкой, огромной и светлой, как глобус,

художницы облик, улыбку и лоб.

Мне Брамса сыграют, – я вздрогну, я сдамся,

я вспомню покупку припасов и круп,

ступеньки террасы и комнат убранство,

и брата, и сына, и клумбу, и дуб.

Художница пачкала красками траву,

роняла палитру, совала в халат

набор рисовальный и пачки отравы,

что «Басмой» зовутся и астму сулят.

Мне Брамса сыграют, – я сдамся, я вспомню

упрямую заросль, и кровлю, и вход,

балкон полутёмный и комнат питомник,

улыбку, и облик, и брови, и рот.

И сразу же буду слезами увлажен

и вымокну раньше, чем выплачусь я.

Горючая давность ударит из скважин,

околицы, лица, друзья и семья.

И станут кружком на лужке интермеццо,

руками, как дерево, песнь охватив,

как тени, вертеться четыре семейства

под чистый, как детство, немецкий мотив.

1931


Борису Пильняку1 [Я5жм]

Иль я не знаю, что, в потёмки тычась,

вовек не вышла б к свету темнота,

и я – урод, и счастье сотен тысяч

не ближе мне пустого счастья ста?

И разве я не мерюсь пятилеткой,

не падаю, не подымаюсь с ней?

Но как мне быть с моей грудною клеткой

и с тем, что всякой косности косней?

Напрасно в дни великого совета,

где высшей страсти отданы места,

оставлена вакансия поэта:

она опасна, если не пуста.

1931


* * * [Я4мж]

Любить иных – тяжёлый крест,

а ты прекрасна без извилин,

и прелести твоей секрет

разгадке жизни равносилен.

Весною слышен шорох снов

и шелест новостей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Легко проснуться и прозреть,

словесный сор из сердца вытрясть

и жить, не засоряясь впредь,

всё это – не большая хитрость.

1931


* * * [Я4жм]

Всё снег да снег, – терпи и точка.

Скорей уж, право б, дождь прошёл

и горькой тополёвой почкой

подруги сдобрил скромный стол.

Зубровкой сумрак бы закапал,

укропу к супу б накрошил,

бокалы – грохотом вокабул,

латынью ливня оглушил.

Тупицу б двинул по затылку, –

мы в ту пору б оглохли, но

откупорили б, как бутылку,

заплесневелое окно,

и гам ворвался б: «Ливень заслан

к чертям, куда Макар телят

не ганивал...» И солнце маслом

асфальта б залило салат.

А вскачь за громом, за четвёркой

Ильи Пророка, под струи –

мои телячьи бы восторги,

телячьи б нежности твои.

1931


* * * [Я4мж]

Красавица моя, вся стать,

вся суть твоя мне по сердцу,

вся рвётся музыкою стать,

и вся на рифмы просится.

А в рифмах умирает рок,

и правдой входит в наш мирок

миров разноголосица.

И рифма не вторенье строк,

а гардеробный номерок,

талон на место у колонн

в загробный гул корней и лон.

И в рифмах дышит та любовь,

что тут с трудом выносится,

перед которой хмурят бровь

и морщат переносицу.

И рифма не вторенье строк,

но вход и пропуск за порог,

чтоб сдать, как плащ за бляшкою

болезни тягость тяжкую,

боязнь огласки и греха

за громкой бляшкою стиха.

Красавица моя, вся суть,

вся стать твоя, красавица,

спирает грудь и тянет в путь,

и тянет петь и – нравится.

Тебе молился Поликлет.

твои законы изданы.

Твои законы в далях лет,

ты мне знакома издавна.

1931


* * * [Х4жм]

Никого не будет в доме,

кроме сумерек. Один

зимний день в сквозном проёме

незадёрнутых гардин.

Только белых мокрых комьев

быстрый промельк маховой.

Только крыши, снег и кроме

крыш и снега – никого.

И опять зачертит иней,

и опять завертит мной

прошлогоднее унынье

и дела зимы иной,

и опять кольнут доныне

неотпущенной виной,

и окно по крестовине

сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере

пробежит вторженья дрожь.

Тишину шагами меря,

ты, как будущность, войдёшь.

Ты появишься у двери

в чём-то белом, без причуд,

в чём-то впрямь из тех материй,

из которых хлопья шьют.

1931


* * * [Я4жм]

О, знал бы я, что так бывает,

когда пускался на дебют,

что строчки с кровью – убивают,

нахлынут горлом и убьют!

От шуток с этой подоплёкой

я б отказался наотрез.

Начало было так далёко,

так робок первый интерес.

Но старость – это Рим, который

взамен турусов и колёс

не читки требует с актёра,

а полной гибели всерьёз.

Когда строку диктует чувство,

оно на сцену шлёт раба,

и тут кончается искусство,

и дышат почва и судьба.

^ 1931


Волны

(отрывок) [Я4жм]

Мне хочется домой, в огромность

квартиры, наводящей грусть.

Войду, сниму пальто, опомнюсь,

огнями улиц озарюсь.

Перегородок тонкорёбрость

пройду насквозь, пройду, как свет.

пройду, как образ входит в образ

и как предмет сечёт предмет.

Пускай пожизненность задачи,

врастающей в заветы дней,

зовется жизнию сидячей, –

и по такой, грущу по ней.

Опять знакомостью напева

пахнут деревья и дома.

Опять направо и налчасть сада и неба клочок.

К палатам, полам и халатам

присматривался новичок.

Как вдруг из расспросов сиделки,

покачивавшей головой,

он понял, что из переделки

едва ли он выйдет живой.

Тогда он взглянул благодарно

в окно, за которым стена

была точно искрой пожарной

из города озарена.

Там в зареве рдела застава,

и, в отсвете города, клён

отвешивал веткой корявой

больному прощальный поклон.

«О Господи, как совершенны

дела твои, – думал больной, –

постели, и люди, и стены,

ночь смерти и город ночной.

Я принял снотворного дозу

и плачу, платок теребя.

О Боже, волнения слёзы

мешают мне видеть тебя.

Мне сладко при свете неярком,

чуть падающем на кровать,

себя и свой жребий подарком

бесценным твоим сознавать.

Кончаясь в больничной постели,

я чувствую рук твоих