Реферат: В. А. Маклаков – Б. А. Бахметеву

© Андрей Квакин, 2000-08-15


В.А.Маклаков – Б.А.Бахметеву:

«Наступило время компромиссов и эволюций …»


(Переписка В.А. Маклакова и Б.А. Бахметева о новом лице

русского либерализма начала 1920-х годов в архивном собрании Гуверского института Стэндфордского университета США)


В современном устоявшемся представлении существует достаточно четкое разграничение политических позиций таких общественных деятелей Российского Зарубежья 1920-х годов как В.А. Маклаков1, Б.А. Бахметев2 с идеями примирения с большевиками, высказанными сторонниками движения «Смена вех»3  А.В. Бобрищевым-Пушкиным4, Г.Л. Кирдецовым5, Ю.В. Ключниковым6, И.Г. Лежневым7, С.С. Лукьяновым8, В.В. Львовым9, Ю.Н. Потехиным10, Н.В. Устряловым11, С.С. Чахотиным12 и другими авторами, публиковавшимися в сборнике и журнале «Смена Вех»13, газете «Накануне»14 и журнале «Россия»15.

За последние годы была проведена значительная публикаторская и исследовательская работа в изучении этого движения16. Внимательное и непредвзятое прочтение архивных документов из Архива Гуверского института войны, революции и мира Стэндфордского университета (США)17 позволяет обнаружить не только совпадения в подходах послов Маклакова, Бахметева и «сменовеховцев» Устрялова, Ключникова по целому ряду вопросов, но и прямые попытки совместных действий с целью определения нового облика российского либерализма в векторе выработки общенационального согласия.

Истоки данной близости некоторых позиций Маклакова и Бахметева с позициями, близкими к идеям «Смены Вех», наверное, можно объяснить общими исходными данными в определении взглядов. И те, и другие были близки либерализму и идеям демократии18, безусловно, всем им присущ активный патриотизм, или, как в одном из писем определяет Маклаков, являются «интеллигентами-государственниками», все они по роду своей деятельности были связаны с международным правом и внешней политикой России. Однако официальное положение – В.А. Маклаков был послом России во Франции, Б.А. Бахметев – послом России в США – часто не позволяло им открыто высказывать свои взгляды, а заставляло сохранять политический нейтралитет в межпартийной и внутрипартийной борьбе.

По архивным документам можно проследить совпадение их оценок уже тогда, «когда провалились и Деникин, и Колчак»19. Еще недавно, 7 января 1920 года посол в Париже Маклаков телеграфировал послу в Вашингтоне Бахметеву: «Несмотря на трудное положение, мы до последней возможности будем стоять на прежней позиции. Если даже территория Деникина будет равна Эстонии мы будем стараться об ее прочной организации и в ближайшем будущем о постепенном отвоевании русской земли. Возможно, что нам будет тогда легче привлечь на свою сторону инородцев и соседей. Только не надо впадать в панику и искать новых путей и комбинаций»20. Но ситуация изменилась, а с ней изменилась и точка зрения Маклакова: он сам интенсивно приступает к поиску «новых путей и комбинаций».

Бахметев раньше многих других понял, что попытка «силою военного размаха» сбить большевиков не удалась, и уже в январе 1920 года он пришел к выводу, что «верить в повторение неудавшегося рецепта наивно и бесполезно» (письмо Бахметева Маклакову от 19 января 1920 года). Трагичность современного положения России, как считал Бахметев, выражается в отсутствии «субъекта национального движения», что настоятельно требует выработки программы, которая станет платформой «национально-демократического возрождения России».

В первую очередь, необходимо отметить влияние на изменение позиций русских либерально настроенных патриотов в связи с советско-польской войной. Перед патриотически-настроенными российскими политиками встал вопрос: с поляками против большевиков или с Польшей против России? Бахметев в письме Маклакову 18 февраля 1920 года высказал сомнения в целесообразности приглашения польских панов в качестве освободителей России от большевизма: «Я, прежде всего, считаю, что с практической стороны все эти предложения совершенно эфемерны. Никаких сколько-нибудь внушительных походов мы никогда не увидели бы; никаких большевиков не свергли бы. […] Однако, дело здесь не в практических, а в коренных вопросах политической стратегии, скажу больше, в основах мировоззрения. Представьте себе на минуту, что первая военная фаза похода завершилась бы даже успехом; польские и другие войска, а за ними и какие-то русские национальные военные силы, входят в Москву и прогоняют большевиков. Представляете ли Вы себе положение русских националистов, пришедших на польских и эстонских штыках буквально на пустое место, вне всякой связи с каким-то органически выросшим национальным движением, и опирающихся на какие-то бумажные формулы и соглашения кучки эмигрантов. Положение было бы истинно трагическое.

Неужели не ясно, что уничтожение большевизма может быть лишь органически связано с развивающимся успехом сильного и здорового национального движения. Гражданская война в России и уничтожение большевизма есть вопрос, прежде всего русский, и чем ближе мы приближаемся к развязке, тем больше и больше все объективно происходящее должно носить русскую печать.

Это положение представляется мне одним из краеугольных камней теперешней политической стратегии. Два года тому назад, в первой фазе большевизма, мы призывали союзников к интервенции; делали мы это в предложении, что союзная инициатива облепится в процессе своего продвижения в Россию русским национальным движением. В те времена такая тактика была правильна, и правильность ее, – в частности в Сибири – была подтверждена опытом нарастания русского движения вокруг чехословацкого действия. […]

Поставить разрешение русского вопроса в зависимость от того или иного действия нерусских сил означало бы признать себя морально и политически пораженными, т.е. окончательно расписаться в том, что Россия и русские сам не могут справиться со своими задачами.

Из сказанного можно сделать парадоксальный вывод: если русское национальное движение должно вообще проявляться на каждой следующей ступени в более глубокой и крупной форме, то теперь, пока такого проявления нет, мы как будто бы не должны требовать со стороны союзников активного действия. Хотя этот вывод и парадоксален, но это в значительной мере так. Более чем когда-либо, именно потому, что мы приближаемся к развязке, мы должны отстаивать самобытность русского национального действия, а помощь союзников или инородцев сводить лишь к поддержке и кооперации с основной и самостоятельной национальной русской борьбой.

Если бы русские националисты пошли на борьбу с русским большевизмом путем не русской военной силы, вознаграждаемой, в конечном счете, за счет России, то история никогда не пропустила бы подобной расплаты за успех в гражданской войне. Лица, группы и партии, связавшие себя с подобным начинанием, обрекли бы себя на гибель. В тех условиях, в которых эти начинания зарождались, результатом явилось бы полное политическое банкротство либеральных и национально-демократических групп. Большевистская борьба приобрела бы объективную задачу сохранения единства России, сплотив за собой, по всей вероятности, в непосредственной предстоящей задаче военные и реакционные элементы.

Мое личное отношение к подобной постановке вопроса таково: политически бессмысленно и морально недопустимо»21.

Далее Бахметев размышлял над дилеммой, предложенной Маклаковым, который писал о двух возможных теперь путях – «о примирении с большевиками или о последней попытке свергнуть их слой»22. В ответ Бахметев категорично заявляет: «Я не понимаю Вас: ведь и то, и другое – средства, а не цель. В настоящий момент и по крайней мере в течение известного времени, по-видимому, нет почвы для организации немедленного внушительного военного движения. Национальная Россия боролась в течение года, совершила невероятные, героические дела, но изошла духом. Пойдет ли будущее по испробованному военному пути или развал большевизма произойдет изнутри, – сказать нельзя. Ясно, однако, следующее: если в настоящий момент нет почвы для военного движения, то это нисколько не значит, что военное движение вообще более невозможно. Оно может осуществиться через некоторое время в связи с иной международной обстановкой и после некоторых внутренних переживаний.

Второе же и самое главное – я не понимаю, почему невозможность немедленного военного действия должна привести к примирению? Примирению в силу каких причин? Потому ли, что большевики успешны; или потому, что они внутренне трансформировались? Я могу понять второе, но это было бы не примирение, а лишь констатирование факта, что большевизм путем эволюции изменился и изжил себя. Такой путь возможен, но для него нет почвы и оснований. Большевизм сейчас не в раскаянной фазе; наоборот, он кичится и хвастается победой. Примирение же лишь потому, что большевики успешны, – есть тактика бессилия и отрицания самих себя. Она не даст никаких общих результатов и может быть выгодна лишь для отдельных лиц, которые идут в Каноссу, ища прощения за прошлое.

Я лично наоборот думаю, что в самой позиции большевизма обнаруживаются значительные трещины. Я писал Вам уже, что в моем понимании попытка военного движения [большевиков? – А.К.] на Западе вызывается необходимостью, основанной на внутренней слабости: потерявши политические корни в населении и, обанкротившись экономически, большевики должны для продления своей власти искать новой почвы для приложения своих социальных экспериментов. С этим, однако, весьма плохо согласуется явное стремление большевиков к миру с союзниками»23.

Далее Бахметев рассуждал о возможности эволюции большевизма: «…Затруднения, связанные с основным противоречием большевистского положения, могут осложниться еще целым рядом дополнительных трудностей, которые военное торжество принесло Ленину. На самом деле, как быть с армией? Ее нельзя распустить даже на время; надо кормить, чем-либо занимать и проч. Все это способно создать обстановку, в которой торжествующий большевизм начнет быстро разлагаться. Было бы, конечно, в корне неправильным строить всю тактику на ожидании подобного внутреннего разложения, но упускать из виду этой стороны дела нельзя. Главное же, при наличии всех этих обстоятельств – основные краеугольные камни нашей концепции должны выдвигаться нами с особой яркостью и полнотой, и не только выдвигаться, но и соответственно исповедываться нами самими.

Что бы ни было сейчас, большевизм жить не может и обречен на гибель. Разрешение русской проблемы и восстановление России возможно лишь в результате конструктивных сил в тех или иных формах. Это основная аксиома, в свете которой более, чем когда-либо, не нужно делать никаких компромиссов. Настоящая формула грустна, но русские националисты потеряют моральное право руководить страной в будущем, если они усомнятся в исторической неизбежности своего конечного торжества.

Вы можете мне возразить, что это общие абстрактные фразы, в которых нет конкретного содержания. Это не так. Да, мы сейчас сидим у разбитого корыта и не можем формулировать программы практического действия. Но это означает не то, что нужно идти в Каноссу, а лишь показывает, что национальное движение еще не нашло себя, еще не формулировало и не приобрело тех форм и того содержания, которые должны привести и приведут к успеху. Наша вера должна быть абсолютной. Если мы еще не осуществили своих целей, то не потому, что мы не правы, а лишь потому, что еще не умеем. Близоруко и неправильно отказываться от задачи потому, что в тот или иной момент вы не знаете, как ее решить. Вся наша слабость и весь неуспех прошедшей фазы был связан с раздробленностью, моральным распадом и, главное, с отсутствием одухотворяющего начала в действиях националистов. Уверенные морально в конечной победе мы должны терпеливо переживать поражения и искать путей и выходов. Не пройдет и нескольких месяцев, как национальное движение снова проявится. В каких формах, – сейчас нельзя предвидеть. Однако, пока что – надо хранить свою неприступную чистоту и больше и прежде всего обратить свои взоры внутрь самих себя и заняться анализом прошлого и причин ошибок.

Я писал Вам уже, какую роль могла бы сыграть программа или, вернее, платформа национального действия. Чем больше я вижу людей, приезжающих с юга и из Сибири, тем больше я убеждаюсь, что рок военно-национального движения заключается в том, что оно объективно было реставрационным и что оно не несло одушевления, связанного с будущей Россией»24.

Далее Бахметев писал о возможности «определенного объективного пути для восприятия событий, если бы они развернулись в направлении, которое связано с идеей «примирения» с эволюционирующимися большевиками. Но тут было бы ясно, что это не примирение с успешным и захватившим власть разбойником, а констатирование факта, что большевизм изжил себя, и что действительность привела Россию в то лоно, которое националисты предвидели и уготовили. Конечно, тут надо проявить то, что англичане называют open mind и open heart – не слишком мстить за прошлое в том случае, когда внутренние перемены и переживания привели безумцев на тот путь, который вы считаете разумным и неизбежным. Не будем забывать, что Россия переживает гражданскую войну и что если можно и нужно наперед решить быть безжалостным к отдельным преступникам и носителям зверской жестокости, то с другой стороны, в широком смысле окончание гражданской войны должно нести в себе уступчивость и забывчивость, особенно в плоскости людским взаимоотношений. Будем учиться у Линкольна»25.

Определяя современные задачи национально-демократических сил, Бахметев писал в этом же письме Маклакову: «Подобное отношение к русской проблеме в настоящее время, мне кажется, диктуется русскими национальными интересами. Политика эта хороша тем, что, во-первых, она не мешает развиваться процессам разложения внутри большевизма и не дает возможности затмевать эти процессы диверсиями второстепенного порядка. Во-вторых, охраняя принцип русского единства и не ставя практическую борьбу с большевизмом в плоскость борьбы за счет России, она предотвращает спайку хотя бы части национальных элементов с большевиками. Наконец, она, не давая морального и материального преимущества большевикам, откладывает в почетном виде активную фазу союзной политики в отношении России до момента, когда русское движение снова развернется и активность союзников в состоянии будет следовать за ним. […]

Надо противопоставить большевизму что-то реальное и животворящее. Пока же мы не нашли «слова и человека» или «слов и людей», будем охранять хотя бы чистоту догматов веры и не совершать во имя национальной России чего-то такого, что несовместимо с национализмом ни политически, ни нравственно»26.

В ответном письме 12 марта 1920 года Маклаков разъяснял свое видение исторически сложившейся ситуации: «…Когда Деникин был в зените успеха, если бы он согласился с поляками и поляки ему помогли, большевизм был бы окончен и победа была бы за национальным движением. Деникин употреблял большие усилия, чтобы вовлечь поляков в совместные действия, но они не захотели, в виду того, что условия, которые им ставили, были неприемлемы. По мере того, как Деникин падал, росло его желание привлечь поляков, и в то же время уменьшались польские аппетиты; они сами почуяли опасность от большевизма. В представлении тех, кто остановился на этом плане, не было и речи о том, что поляки возьмут Москву; предполагалось, что их действия будут совместны с Деникиным, что отвлечение всех большевистских сил на западный фронт даст возможность Деникину повторить прошлогоднюю историю и идти опять на освобождение России с юга, только согласуя свои действия с польским фронтом. Когда шли переговоры, то польская ориентация представлялась именно так: подмога русскому национальному движению, а не замена его… Конечно, по мере того, как Деникин сходил со сцены, вся экспедиция получала другую окраску и Вам издали кажется, что мы сознательно пошли на то, что поляки нас освободят и мы заплатим им Литвой и Белоруссией. Мне бы не хотелось, чтобы такое ложное представление у Вас сохранилось»27.

Оценивая военно-политическую ситуацию в советско-польской войне, Маклаков подчеркивал: «…Наши друзья, а не враги дают нам понять, что Пилсудский, ведя эту линию, если не встретит поддержку России, должен будет ее покинуть; а тогда возобладают шовинистические элементы Польши, которые просто постараются использовать русскую слабость для империалистической политики. К этому еще добавляют, что Пилсудский вполне убежден, что с военной стороны ему ничего не стоит на голову разбить большевиков, а известия с Юга России, что войска разбившие Деникина есть рвань, что мы вовсе не побиты силой, а просто, так как наша национальная героиня унтер-офицерская вдова высекли себя сами, как будто говорят то же самое»28.
Практически сходные мысли в это же время были высказаны на заседании Парижского комитета партии Народной Свободы 17 мая 1920 года одним из идеологов «Смены вех» профессором Ключниковым. На этом заседании обсуждалась резолюция П.Н. Милюкова о переходе кадетов к «новой тактике» и контррезолюция Пасманика о задачах кадетов после падения армий Колчака и Деникина. На общем фоне выделяется выступление Ю.В. Ключникова, который констатировал, что «оба проекта одинаково говорят и о желании воевать во что бы то ни стало, и о сохранении традиций. Между тем сейчас вопрос стоит совсем иначе. Не в том дело, что были допущены отдельные ошибки, что были и есть отдельные неподходящие лица, а в том, что после поражения Колчака и Деникина в европейском общественном мнении наступил перелом. Утвердилась точка зрения, что в России вооруженная борьба в большом масштабе прекратилась. И действительно, силы Врангеля по сравнению с силами Колчака и Деникина ничтожны, и если первым с их силами не удалось справиться со всеобщей деморализацией, то каковы новые данные Врангеля, которые позволят ему с нею справиться? Сейчас выдвигают Польшу, скрывшись за ее спиною, и бросят эту Польшу, когда им заблагорассудится. Врангель с его ничтожными силами может существовать в данный момент лишь благодаря попустительству большевиков и союзников, а также благодаря возможности соглашения с Польшей»29. Далее Ключников предостерегал собравшихся от возможности совершения роковых ошибок: «Мы переживаем роковой момент, – толкая Врангеля, мы пускаем на Москву поляков, и должен будет наступить час, когда между ними произойдет столкновение. Тогда пред союзниками встанет вопрос, кого из них принести в жертву другому. И, конечно, они принесут в жертву Врангеля, ибо с Польшей потом им легче будет справиться, чем с Россией. Вот почему сейчас большевики, борясь с поляками, защищают интересы России. И когда перед нами ставится вопрос – с кем быть, с большевистской Россией или с Польшей, мы должны ответить, что мы с Россией, хотя бы и большевистской. Поддерживая же Врангеля, мы будем поддерживать поляков. Кроме того, военные действия увеличивают в России анархию. И если нами при нынешнем положении вещей удастся свергнуть большевистский режим, который как никак является единственной властью, успевшей пустить хоть некоторые корни в стране, будет еще хуже, ибо тогда в стране не будет никакой власти. Поэтому необходимо отказаться от вооруженной борьбы. Что же касается вопроса о соглашении с большевиками, то это вопрос будущего. Теперь же мы должны лишь заявить большевикам, что мы прекращаем борьбу с ними и возвращаемся в Россию для культурной работы. Возрождение России начнется лишь тогда, когда большевики поймут кадетов и кадеты большевиков. Тогда мы будем иметь на своей стороне трудящиеся массы всего мира. Итак, мы должны заявить лишь одно, а именно, что мы отказываемся от продолжения гражданской войны»30. Практически в этом выступлении Ключников-государственник провозгласил основные идеи той идеологии, которая на следующий год по названию сборника станет именоваться «сменовеховством». Но на данном заседании идеи Ключникова не воспринимались как самостоятельные, а рассматривались в контексте «новой тактики», предложенной тогда же П.Н. Милюковым. Возможно, поэтому в протоколе отмечены возражения идеям Милюкова, а не мыслям Ключникова. В переписке двух послов значительное место отводится оценке общественно-политической и социально-экономической обстановке в России. Так 10 апреля 1920 года, Маклаков пишет Бахметеву о том, что только теперь может «с несколько большей определенностью говорить о том, о чем только намекал в предыдущем письме. Всю Совдепию можно примерно разделить на три группы:
Во-первых, сознательных политиков коммунизма, я подчеркиваю сознательных, а не убежденных, потому что два эти понятия не совпадают31. Для этих политиков вся внутренняя политика сводится к террору, т.е. к насильственному проведению их взглядов, а внешняя – к пропаганде большевизма за границей. В сущности, только эти господа и есть настоящие большевики и хозяева положения. В стране их меньшинство и у них два врага и две опасности. Это, во-первых, все те, кто к ним присоединились против воли, кто из хитрости, кто из подлости; здесь и промышленники, и техники, и военные. Долгое время по традиции мы полагали, что из их рядов выступит какой-либо Бонапарт и их задавит; эта надежда и сейчас не оставлена, но ее шансы значительно падают»32.

Далее Маклаков выделяет три реальные политические линии, возможные в современной российской политической обстановке: «1) политику самих большевиков, которые хотят объединить Россию и устроить ее по-своему. Я в этот план включаю и тех, которые идут к большевикам по разным мотивам и намереваются их постепенно трансформировать,

2) план тех, которые хотят задавить большевизм внешней силой, для этого соединиться с ее соседями, и раз не могли этого сделать одни, то пользуются непримиримостью поляков с большевиками, чтобы в союзе с ними нанести большевизму последний удар.

3) Вижу, наконец, и третью политику, о которой здесь говорить нельзя, которая зародилась в Берлине, вышла из наиболее консервативных кругов, но которая не только есть конкретный план, но и охватывает все больший круг сторонников.

Эти 3 политики сводятся, в сущности, к двум категориям. Во-первых, идти с большевиками, войти в них и среди них явиться разлагающим элементом. Для этого и заграницей нужна определенная система действий, нужно снять блокаду, войти с Россией в наиболее тесный союз, ввязать их в экономический оборот капиталистических стран и т.д. Очевидно, при такой политике нужно перестать быть эмигрантами и уже совершенно перестать разыгрывать непримиримых, которые отсюда ведут с большевизмом какую-то борьбу. А две другие политики обе сводятся к продолжению военных действий против них в союзе с тем, на кого можно рассчитывать. Из таких союзников пока видно только два, которые друг друга уничтожают: либо поляки, либо Германия. […] Когда Польша будет большевистской, тогда Германии будет и больше поводов и больше возможностей ввязаться в усмирение большевизма. Поэтому смотрите спокойно, как большевики будут бить поляков. – Но такое решение, может быть, имеет свое оправдание, если, действительно, большевики будут бить поляков, если не силой оружия, то силой пропаганды. А если вместо этого поляки побьют большевиков, и победа их будет уже не над большевизмом, а над Россией? Не упустим ли мы тогда гораздо более простую и почетную возможность спасти Россию от большевизма, оставаясь в русле не только антантофильском, но даже славянофильском? Не упустим ли мы возможности справедливо размежеваться с поляками на восточной границе и установить с ними те дружеские отношения, без которых вообще Россия не сможет играть той роли в славянском мире, которую мы бы хотели?»33.
В этом же письма Маклаков достаточно негативно пишет о роли эмиграции и эмигрантах в условиях поражения белых армий и интервенции: «И не рискуем ли мы тогда тем, что нам по справедливости скажут, что до сих пор мы систематически и последовательно мешали всякому практическому плану, избрав себе роль знаменосцев, которая позволительна только тогда, когда кроме знаменосцев есть и действующая армия. Мы же думаем, что, держась за знамя, мы тем самым делаем и практическое дело, и потому всякому делу мешаем. Скажу Вам еще, что если деятельность нас, официальных представителей, была до сих пор очень трудна и парализовалась безответственными советчиками, то трудность этой роли удесятерялась с тех пор, как провалились все наши протеже и фавориты. И еще добавлю: Милюковская мысль, которая отчасти совпадает и с Вашей, что центр, который будет являть собой истинную, новую Россию, может или должен быть заграницей, очень компрометируется наплывом заграницу наших соотечественников, в лице всякого рода беженцев. И не только потому, что сюда приезжают, в сущности, наиболее беспомощные и бездеятельные элементы России, но потому что вместе с этой беспомощностью и не деловитостью они приносят картину такой отсталой претенциозности и морального разложения, что страшно роняют заграницей шансы России, по крайней мере, той России, которая сохранилась заграницей. Не далее как вчера я получил письмо от Родзянко (старого); он требует, буквально требует, чтобы Европа – заметьте, речь идет именно о Европе, как будто это нечто цельное и определенное, – чтобы Европа кормила всех тех, кто убежал из России и которых он же исчисляет, может быть преувеличено, в полмиллиона людей. Мотивом к этому долгу Европы является то, что все эти беженцы суть жертвы их верности союзникам и, во-вторых, идеи Великой и Единой России. Родзянко, по-видимому, и не приходит в голову ни того, что это еще не оставляет никакого долга для союзников, ни того, наконец, что союзники превосходно знают, что эти беженцы вовсе не жертвы их верности союзникам, что громадная часть их в свое время с удовольствием перешла на германскую ориентацию, грозит ею и сейчас, а что все они исключительно и главным образом жертвы нашей русской несостоятельности в управлении громадной страной. И на ряду с этими претензиями, которые эти беженцы всюду заявляют, идет и нежелание брать работу, если она слишком черна, и изумляющая здесь заграницей и личная недобросовестность, которая своего апогея достигла в Сербии, и желание, чтобы не только их кормили, но и соответственно их рангу не смешивали с простыми. И все это à la longue претензии, будучи, в сущности, начинает возбуждать такое недоброе чувство к эмигрантской России, что и наши посольские претензии, будучи, в сущности, тоже эмигрантскими, говорить от имени будущей России, теряют всякую почву»34. Позже, продолжаю эту мысль, Маклаков в письме Бахметеву 6 сентября 1920 года писал об опасности объединения местных французских политических деятелей с эмигрантскими политиками: «Наши здешние политики плохо осведомлены о том, что там делается, судят только по отрывочным письмам и рассказам, здесь занимаются политической хиромантией. У каждого есть свои любимцы в зависимости от степени его левизны, и все сводится к тому  побеждает ли он или уходит»35.
В этом же духе критической оценки белой эмиграции и реального взгляда на роль большевистской России было выдержано выступление Ключникова на заседании Парижского комитета партии Народной Свободы 7 июня 1920 г. (Протокол номер 9). Он задает вопрос: «Верно ли, что сейчас для России самое страшное зло – большевики? После свержения большевиков наступит анархия, которая будет еще хуже большевизма. Если же большевики сгинут, то не полякам их разбить, а тем временем разрушаются остатки материальной культуры России и гибнет бесцельно масса ценных жизней. Польской программой может быть только расчленение России, и в этом отношении Польша воплощает чужие задачи»36. Как юрист-международник Ключников пытается первым среди коллег по Конституционо-демократической партии указать на переход к новому международно-правовому статусу Российского государства. «Мы, – говорит Ключников, – стоим перед колоссальным рубежом. Антанта ведет переговоры с большевиками и накануне признания их правительства. В этих переговорах Антанта играет польским оружием, как большевики Персией. А мы, ограничив задачу Крымом, действуем в чужую руку»37.

В новых условиях, по мнению и Маклакова, и Бахметева требуется по-новому определить задачи русских патриотов. Маклаков по этому поводу пишет Бахметеву 12 марта 1920 года: «Вы недоумеваете, что я говорю: нам нужно либо драться, либо мириться; тут либо недоразумение, либо разномыслие. Под примирением я, конечно, не понимаю того, что мы признали большевизм в его настоящем виде настоящей формой правления, но я понимаю так, если мы не могли задавить большевизм извне, и если крушение Деникина или наш отказ от польской комбинации делает победу извне иллюзией, то Россию спасем уже не мы, заграничные счастливцы, а те, кто сейчас в России, и те из большевиков, которые одумаются и те из патриотов, которые пошли на службу к большевикам для того, что бы их переродить. Всю надежду тогда приходится возлагать на рост отрезвления изнутри большевиков России: наша деятельность должна быть согласована с ними. Я бы сказал, руководство движением должно быть передано им. Кому это им? Для меня очевидно: уже не тем, кто, спрятавшись в подполье, готовил кадры восстания на случай приближения Добровольческой армии. Без Добровольческой армии это уже пустое занятие»38.

После поражения Деникина и Колчака, возникает вопрос о том, кому теперь принадлежит решающая роль в государственном строительстве России. По мнению Маклакова (письмо Бахметеву от 12 марта 1920 года), «Надежду приходится возлагать тогда на те элементы большевизма, которые могут одуматься, наприм[ер], Красина и Троцкого. Говорят, что он сейчас правое крыло большевизма, обвиняемое в реакционности. Вот  те элементы русской жизни, которые выведут ее из той ямы, в которую мы попали, и которую нужно будет поддержать отсюда. Более того, нужно будет рекомендовать всем, кому угодно поддержать этот элемент не отсюда, а идти работать вместе с ними в Россию, т.е., становиться в положение тех, кого мы осуждали. Вот это-то я и называю примирением с большевизмом, оно также мало примирение, как участие либералов в государственной жизни прежде было примирением с самодержавием, но все-таки, внешне, это примирение»39.

Только в письме к Бахметеву 12 марта 1920 года Маклаков мог доверительно говорить о тех, кто не пойдет на примирение с большевиками. «Конечно, отдельные лица могут на это не пойти, и предпочтут остаться где-то за границей, сохраняя свою чистоту. Не думаете ли Вы, однако, что эта позиция самая бесплодная и что они навсегда вычеркнут себя из числа тех, на кого Россия может положиться. Я еще понимаю, что дипломатические представители могут жить здесь для поддержки фикции законной власти и единой России, но вся эта масса русской эмиграции, чем она оправдает свое существование здесь. Поэтому-то я и ставлю эту альтернативу – либо бороться извне, что кажется невозможностью не привлекши сил поляков, либо сложить оружие и ехать в большевизанию и работать с их позволения над их уничтожением»40.

В доверительной переписке Маклакова и Бахметева достаточно последовательно проводится мысль о том, что Советская власть является современной единственной носительницей российской государственности. Вот рассуждения Маклакова: «Большевизм сейчас все-таки не выпустил из рук идею единого Государства и единой власти. Когда мы покорим большевизм не победой извне, не даже постепенным его исправлением, а просто тем, что его разорвет возмущенная толпа, или что большевики удерут сами с награбленными деньгами, то он сменится просто анархией. Вы, может быть, скажете, что это будет лучше, тогда и появятся Минин и Пожарский, которые начнут объединять Россию не встречая никакого сопротивления, которое оказывал большевизм. Это, может быть, но это сделается только одной ценой: захватом у России всего того, что можно будет захватить – идею же единой России Вы этим не спасете… Новые Минины на почве анархии Россию воссоздадут, – это конечно, – но она выйдет и без Кавказа, и без Прибалтики, и без Литвы, и без Белоруссии и т.д., и поэтому, мне кажется, отсюда, что если мы потеряем всякую возможность раздавить большевизм извне, то вся наша ставка должна быть поневоле на перерождении большевизма и поэтому мы должны ехать туда; ехать не в качестве нелегальных метателей бомб, а в качестве “ralies”. Один умный француз здесь недавно сказал: “Tout regime est perdu par ses rallies”… Если мы бесполезны здесь, и не хотим ни менять подданства, ни стреляться, – мы фатально будем приведены к решимости вернуться назад, т.е. просить пощады у большевиков для начала и изменить им при первой возможности»41.

Если мысли, изложенные Маклаковым и Бахметевым в тайной переписке оставались неизвестными широкому кругу российской общественности, то те, кого позже стали называть «сменовеховцами» не имея официального статуса в эмиграции, действовали открыто, публично излагали свои взгляды. К концу 1920 года Ключников более решительно ставит вопрос о необходимости существенного изменения позиций кадетской партии с учетом победы большевиков и поражения белых сил. Так в Протоколе заседания Парижского комитета партии Народной Свободы 2 декабря 1920 г. зафиксировано следующее выступление Ю.В. Ключников: «Совершенно необходимо поставить вопрос о переоценке наших позиций. Но мне чувствуется, что в этом вопросе появятся разногласия, чуть ли не у каждого члена партии. До сих пор мы шли по линии наименьшего сопротивления, не выявляя нашего лица. Такой путь завел нас в тупик. Необходимо теперь переработать общую программу и дать себе отчет, какое социальное место мы ныне занимаем. Переходя к вопросу о переговорах с с.[оциалистов] р.[еволюционеров], считаю, что эти переговоры есть отвлечение нашего времени и нашей энергии на второстепенную задачу. Но все-таки в них есть весьма существенный момент – это вопрос об армии. Его нужно теперь решить. По отношению к дипломатическому корпусу я согласен с точкой зрения П.Н.[Милюкова]. Однако, все это задачи дня, главная же задача – выявить новую сущность кадетизма, как подготовку для занятия нового социального места в будущей России»42.

На следующий день (Протокол заседания Парижского комитета партии Народной Свободы 3 декабря 1920 г.) Ю.В. Ключников продолжает отстаивать эту же мысль: «Беда к[онституционных]-д.[демократов] не в том, что они наделали ошибок, а в том, что нет никакого антибольшевизма. Вопрос нужно свести не к выработке методов, а к оценке антибольшевистских сил. Мы не учитываем большевизма, как мировую силу. У большевиков была историческая и политическая правда. Они учли массу, выброшенную на волну революции, и знают, как ее вести. Мы отстали от жизни и не хотим с нею считаться, иначе мы должны были бы признать, что с момента одновременного провала белых фронтов сознание русской народной массы изменилось. Теперь она Красную армию рассматривает как свою армию, как свою силу. Большевистская революция победила, и с нею теперь нельзя бороться двумя-тремя генералами. Можно было бы бороться только консолидацией мировых сил. Однако Лига Наций провалилась, а такая консолидация неосуществима. Потому следует наметить иной путь и путь этот вытекает из следующего положения: Большевизм падет, как только перестанет встречать внешнее сопротивление; он держится исключительно разрухой и рассыплется, как только наступит улучшение внутренней жизни страны. То, что я здесь прослушал – это проекты большевизма наизнанку. Наши новые методы должны вытекать из переоценки не нашего опыта, а мировой обстановки»43.

17 февраля 1921 г. на заседании Парижского комитета партии Народной Свободы был заслушан доклад Ключникова «Новые задачи кадетизма». К протоколу приложены тезисы доклада, написанные рукой автора. В тексте выделены следующие положения:

«Мы слишком заняты очередными делами и не делаем общей оценки общей политической ситуации.

Только такая оценка укажет, каково теперь должно быть социальное место кадетизма. А не зная своего нового социального места, к.-д. не могут принимать правильных тактических решений.

«Н