Реферат: Мифологическое и фольклорное в рассказах Бунина

--PAGE_BREAK--«Бог даст день, бог даст пищу…», — говорит «привычное» Аверкий из рассказа «Худая трава» Бунина             . Подобно ему изречение: «Будет день, будет пища». Итак, включение элементов фольклорного текста в литературный контекст обычно оказывается в целостной системе  произведения весьма важным, а подчас и ключевым идейно-художественным фольклором.
Чаще всего фольклорным «вкраплениям» не сопутствуют авторские комментарии или иные указатели на их первоначальную текстовую принадлежность. Если к тому же фольклорное изречение приводится в трансформированном виде, то сам факт цитации может быть незамеченным, а его роль в формировании произведения как идейно-художественного единства–   неучтенной.
1.3.  Лирическая ситуация в фольклоре и литературе.
Взаимодействие фольклора и литературы – это не только отдельные контакты, это и многовековое существование двух художественных систем. Литература пользуется опытом фольклора в целом, во всех его разновидностях. И всё же существует фольклорный жанр, который в становлении и обогащении реализма играет особую роль. Этот жанр – народная песня, применительно к русской литературе, так называемая, традиционная лирическая песня. Именно с появлением лирической песни произошло переключение художественного вымысла из сферы необычного – в область повседневного человеческого бытия. В.Я. Пропп убежден, что присущие народной лирике «изменчивость, широта и свобода обеспечивают песне её долголетие»         . Эти же свойства определяют роль народной лирики и в развитии литературы.
Фольклорные жанры в сопоставлении с литературой относятся к трем идущим на смену друг другу этапам художественного мышления: в предании изображаемое воспринимается как «синтетическая правда» (М.И. Стеблин-Каменский), в волшебной сказке – как явный вымысел, противоречащий действительности, в лирической песне – как поэтическое воспроизведение жизни. Естественно, что и связи с литературой для каждого их этих жанров становились все более сложными и многогранными.
Если тем уровнем, на котором сказочная поэтика обнаруживает свою наибольшую устойчивость, является функция, то для лирической песни таким уровнем оказывается ситуация (разлуки, выбора жениха и т.п.)                 .
В лирической песне многообразие отношений между речью и событием раскрывается как внутренняя возможность жанра. Лирическая песня стирает границы между тем, что было, и тем, что может случиться, между видением и представлением. Объясняется это специфической ролью художественного вымысла в песне,  в конечном счёте – эстетическими отношениями песни к действительности.  
Жанровая определенность русской лирической песни, непрерывно присутствовавшей в народном художественном сознании, сыграла в процессе становления литературной формы роль постоянно действующего фактора, своеобразного катализатора.
1.4. Связь русского фольклора со славянской мифологией.
Изустные предания – драгоценный источник; пополняющий вакуум исторического изучения русской мифологии. Сочинения, изображения идолов, священные в древности сосуды, храмы, обычаи, сохранившиеся до наших дней в народном фольклоре, — это памятники, являющиеся главными источниками учения о русских богах. К сожалению, сохранилось очень немного из них. Они словно поглощены всепожирающим временем. Практически не осталось сочинений о идолопоклонстве, изображений богов, памятников древнего богослужения. Сохранились лишь некоторые остатки языческих обычаев славян.
 Кроме перечисленных источников познания русской древности, важно назвать ещё два – это народные песни, народные сказки, устное народное творчество вообще. Именно в нем находится сокровище для понимания и изучения русской мифологии.
В русских народных песнях обнаруживается много характеристического, на многих остался отпечаток седой древности, некоторые из них происходят, вероятно, из языческих времен, потому что в них упоминаются часто имена некоторых русских богов. Конечно, в народных песнях многое переменилось от времени, но тем не менее они остаются ценными для россиянина, который из них черпает, познает характер и обычаи своих добрых и мужественных предков.
Простонародные сказки часто с патриотическим жанром повествуют о деяниях героев древности и мрачными красками изображают «несчастия» России, но самое интересное в них то, что в повествовании нередко упоминаются при этом древние божества, чудеса, волшебницы и прочие.
В дошедших до нас поверьях, обычаях, играх мы так же слышим имена из древней мифологии славян.
Мифология очень ценна для современности. К ней мы подходим как к огромному пласту культурного развития, через который прошло всё человечество. Это важнейшее явление культурной истории, господствовавшее над духовной жизнью человечества в течение десятков тысяч лет. 
В отличие от фольклорных жанров, миф – это не жанр словесности, а определенное представление о мире, которое лишь чаще всего принимает форму повествования; мифологическое же мироощущение выражается и в иных формах – действа (как в обряде), песни, танца и т.д.
Мифы составляют как бы священное духовное сокровище племени. Они связаны с заветными племенными традициями, утверждают принятую в данном обществе систему ценностей, поддерживают и санкционируют определенные нормы поведения. Миф как бы объясняет и санкционирует существующий в обществе и мире порядок, он так объясняет человеку его самого и окружающий мир, чтобы поддержать этот порядок.
В верованиях народных масс сохранилась «низшая мифология»- представления о разных духах природы- лесных, горных, речных, морских, о духах, связанных с землевладением, с плодородием земли, с растительностью. Эта «низшая мифология» оказалась наиболее устойчивой. В русском народном фольклоре и поверьях сохранилась именно «низшая мифология», тогда как  «высшая мифология», представления о великих богах, существовавших у древних славянских народов, почти совершенно изгладились в народной памяти и лишь частично влились в фольклор.  
При размежевании мифа и сказки современные фольклористы отмечают, что миф является предшественником сказки, что в сказке по сравнению с мифом происходит ослабление (или потеря) этиологической функции, ослабление строгой веры в истинность излагаемых фантастических событий, развитие сознательной выдумки( тогда как мифотворчество имеет бессознательно-художественный характер) и другие. Разграничение мифа и исторического предания, легенды, вызывает тем больше разногласий, что оно в значительной мере условно. Но провести грань между историческими преданиями и собственно мифами очень трудно, потому что в повествование об исторических событиях вплетены часто мифологические образы богов и других фантастических существ.
Народные сказки, песни, поверья, обычаи, игры и прочее переходили из одних уст в другие, из поколения в поколение, и, таким образом, до наших дней дошли отголоски древней русской мифологии, сохранившиеся в русском  фольклоре. Из фольклора в литературу проникали сначала наиболее «жёсткие», наиболее наглядные и распространённые компоненты. Однако по мере развития реалистических традиций литература всё активнее обращается к таким сторонам фольклорной поэтики, которые не отличаются указанными признаками, и нередко предпочитает усвоение народной поэтики в неотвердевших, «избыточных», а подчас и тупиковых для фольклора формах. На такой стадии обращения к фольклору – это использование и того, что получило в устной словесности развитие и распространение, и тех возможностей, которые остались в фольклоре нераскрытыми. Можно утверждать, что в определенном смысле фольклорная традиция оказывается более продуктивной в литературе, нежели в фольклоре. Фольклорная традиция хранится не в одном лишь фольклоре – она веками впитывается литературой, и если этого не учитывать, то многие литературные явления останутся непонятными и необъясненными; без учета фольклорного воздействия неполно представление и о литературном процессе в целом. В области поэтики фольклорные и мифологические импульсы особенно активны, а их последствия – устойчивы и долговременны.
Глава вторая
Славянские мотивы в художественном мире Бунина.
Преемственность поколений, наследие веков, тема памяти, воспоминаний, корневых связей человека с прошлым – историческим, культурным, природным, –  всегда занимали Бунина.
Рассказы Бунина отличаются острой полемичностью, беспощадной правдивостью и – главное – глубиной проникновения в сокровенные тайны национального бытия.
Казалось бы, писатель повествует о давно известном, даже привычном: обыкновенные крестьяне, будничные дела и заботы, встречи, разговоры, воспоминания, скудный быт, нищета, жестокость одних и долготерпеливость, покорность, незлобливость других. 
Однако незамысловатую жизнь крестьян Бунин изображал как бытийно значительную, таящую загадки общерусские, психологические, философские. Готовя к изданию сборник «Иоанн Рыдалец», Бунин писал в 1913 году: «Будут в этой книге и иного рода рассказы – любовные, „дворянские“ и даже, если хотите, „философские“. Но мужик будет опять на первом месте – или, вернее, не мужик в узком смысле этого слова, а душа мужицкая – русская, славянская»                      .
В рассказах Бунина – глуби и дали времен, которые постигаются посредством русской мифологии и фольклора, искусно, по-мастерски включенных автором в повествование.   
2.1. Истоки обращения Бунина к русскому народному творчеству.
Обращение к народному поэтическому творчеству, характерное для русской литературы на всех этапах ее развития, было свойственно и писателям начала ХХ века, представителям самых различных школ и направлений – от Горького и Короленко до Блока и Ремизова. Каждый из них шел к этому своим путем, и каждый, пользуясь образами, заимствованными из фольклора, подчинял их  собственным художественным задачам. Настойчиво и разнообразно вводил фольклор в свои произведения и Бунин. Он преследовал при этом две цели: проникновение в «душу народа» и изображение «ее светлых и темных, часто трагических основ»                  .
«Важно знать, — писал Бунин, утверждая свои возможности в достижении этих целей. – А я знаю и, быть может, как никто из теперь пишущих. Важно и восприятие иметь настоящее. Есть  у меня и этого доля»                . Основание для подобного утверждения давал весь жизненный опыт писателя. «Лет с семи, — говорит он, — началась для меня жизнь, тесно связанная в моих воспоминаниях с полем, с мужицкими избами…»            . Его первыми друзьями были крестьянские ребятишки, первые познания в русском языке получены от матери и дворовых, им же он обязан и первыми уроками поэзии: "…от них, — вспоминал Бунин, — я много наслушался и песен, и рассказов"            . Став старше, он сделался непременным участником деревенской «улицы» и здесь уже сам «придумывал „страдательные и плясовые“, которые вызывали смех и одобрение», а в зимние вечера ходил по крестьянским избам слушать старинные песни       . Воспоминания брата писателя свидетельствуют, в каком тесном соприкосновении с деревенским бытом протекала жизнь на отцовском хуторе, где провел свою юность Бунин. Оставив родительский дом, он не утратил обретенного там сознания своей причастности к жизни народа. Более того, теперь уже сознательно Бунин ищет возможности вновь и вновь к ней прикоснуться. Поселившись в Орле, он совершает поездку по средней полосе России, живя в Полтаве, бродит по украинским селам. «А я, брат, опять ничего не пишу, — сообщает он И.А. Белоусову в середине 1890-х годов. – Все учусь, — по книгам и по жизни: шатаюсь по деревням, по ярмаркам, — уже на трех был, — завел знакомство с слепыми, дураками и нищими, слушаю их песнопения и т.д.».               . В этих скитаниях Бунин видел средства познания народа и вместе с тем школу собственного мастерства: «Для меня открылась красота природы, глубокая связь художественных созданий с родиной их творцов, увлекательность изучения народа и поэзия свободы и воли скитальческой жизни»             . Позже Бунин неизменно возвращался из своих заграничных поездок на Орловшину – в Глотово, где ежегодно проводил долгие месяцы не только за письменным столом, но и в непосредственном общении с крестьянами. Уже в наше время участники фольклорных экспедиций Елецкого педагогического института слышали рассказы крестьян – старожилов о том, что Бунин ходил по деревням и записывал песни и частушки        . Свои наблюдения он дополнял знакомством с трудами выдающихся фольклористов: выписки, сделанные им из сборника П.В. Киреевского, перемежаются его собственными записями и заметками          .  А оказавшись в Витебской губернии, Бунин с увлечением изучает этот «край, чрезвычайно любопытный в бытовом отношении», где ему «пришлось очень много ходить пешком, вступать в непосредственное соприкосновение с местными крестьянами, присматриваться к их нравам, изучать их язык»              .
2.2. Русский  фольклор и мифология в рассказах Бунина, роль фольклорного и мифологического в раскрытии «неизреченной красоты русской души».
Знание жизни народа, приобретенное в постоянном общении с ним, определяет исключительную достоверность бунинских описаний во всем, что касается народного быта, народных обычаев и народного творчества. Таковы многочисленные описания крестьянского жилища, например (в рассказе «Танька»):
«В избе стоял распаренный, густой воздух; на столе горела лампочка без стекла, и копоть, темным, дрожащим фителем достигала до самого потолка. Около стола сидел отец…»               .
«В пустой избе стоял горячий, спёртый воздух. Солнце сквозь маленькие, склеенные из кусочков, мутные стекла било жаркими лучами на покоробленную доску стола, которую, вместе с крошками хлеба и большой ложкой, черным роем облепили мухи»                   . (Из р-за «Кастрюк».)
«Все постройки на старинный лад – низкие и длинные. Дом обшит тесом; передний фасад его глядит во двор только тремя маленькими окнами; крыльца– с навесами на столбах; большая соломенная крыша почернела от времени»
                     .  (Из р-за «В поле».)
Или вот такое описание крестьянского жилища в средней полосе России:
«Вот богатый двор. Старая рига на гумне. Варок, ворота, изба – всё под одной крышей, под старновкой в начес. Изба кирпичная, в две связи, простенки разрисованы мелом; на одном – палочка и по ней вверх – рогульки, — елка, на другом что-то вроде петуха; окошечки тоже окаймлены мелом – зубцами»
                .
Не менее точен Бунин и в описании народных костюмов («Антоновские яблоки»):
«Толпятся бойкие девки – однодворки в сарафанах, сильно пахнущих краской, приходят „барские“ в своих красивых и грубых, дикарских костюмах, молодая старостиха, беременная, с широким сонным лицом и важная, как холмогорская корова. На голове ее „рога“ — косы положены по бокам макушки и покрыты несколькими платками, так что голова кажется огромной; ноги, в полусапожках с подковами, стоят тупо и крепко; безрукавка – плисовая, занавеска длинная, а понева – черно-лиловая с полосами кирпичного цвета и обложенная на подоле широким золотым „прозументом“              .
»Мещанин, в ситцевой рубахе и обтертых докрасна опойковых сапогах, торчал возле стола, осев на одну ногу и касаясь земли носком другой, – безобразной, с высоким подъёмом, с большим каблуком, – выставив кострец, и, как обезьяна, с необыкновенной ловкостью и быстротой грыз подсолнухи, не спуская своих бельм с Захара"                 . («Захар Воробьев».)
«Вот две спускаются под гору, по каменистой дороге. Одна, крепкая, невысокая, хмурит брови и рассеянно смотрит своими черными серьезными глазами куда-то в даль, по долине. Другая, высокая, худенькая, плачет… Обе наряжены по-праздничному, но как горько плачет одна, прижимая к глазам рукава сорочки! Спотыкаются сафьяновые сапоги, на которые так красиво падает из-под плахты белоснежный подол…»              . («На край света».)
Бунин внимательно изучал «Исторические песни малорусского народа», изданные Вл. Антоновичем и М. Драгомановым, сборники Е.В. Барсова, П.В. Киреевского, П.Н. Рыбникова, делал из них многочисленные выписки             . Очевидно, он был знаком и со сборниками великорусских песен И.А. Соболевского, П.В. Шейна, а также с лубочными песенниками, сборниками частушек и пословиц. Порой книжный источник явно ощущается в его произведениях. Таковы, например, фольклорные реминисценции в рассказе «На край света», где вспоминаются «величаво — грустная» дума о том, «як на Чорному морi, на бiлому каменi сидить ясен сокiл – бiлозiрець, жалiбленько квихлить – проквиляе…»            . Все десять вариантов думы «Алексей Попович и буря на Черном море», опубликованные в сборнике Антоновича и Драгоманова, начинаются с образа ясного сокола, который на Черном море, на белом камне «жалiбненько квиле – проквиляе»; особенно близок к тексту Бунина вариант, где фигурирует именно «ясен сокiл — бiлозiрець», а в других думах этого же сборника мы найдем и «басурманскую каторгу», и «сиви туманя», и сизокрылых орлов, которые стали «на чорнi кудри наступати, з лоба очи видирати»              . Все это – loci communes («общие места») украинских дум, переданные с большой точностью. Они близки русским думам, т.к. помним, что украинский язык и русский имеют общий корень – язык древнерусской народности.
    продолжение
--PAGE_BREAK--В прозе Бунина использованы почти все фольклорные жанры, и каждый раз достоверность бунинского текста подтверждается или печатным, или – что еще более ценно – архивным источником. Так, например, песня «Сова ль ты моя, совка», которую Бунин цитирует, безусловно, по памяти в рассказе «Божье древо», написанном в 1930 г., зафиксирована в Тенишевском архиве. Вариант одной из самых острых антибарских сказок, рассказанной в «Сказке»               , впервые был опубликован незадолго до написания рассказа; бытовал он и в Орловской губернии. Вариант этой сказки, записанный в 1898 г. в Болховском уезде, Орловской губернии, хранится в материалах Тенишевского этнографического бюро. Запись «Псалмы про сироту», обнаруженная в архиве Бунина, дает основание полагать,  что обстоятельства, при которых она была сделана, легли в основу рассказа «Лирник Родион».
Со знанием дела описывает Бунин самый процесс собирания и записи фольклорных текстов. Например:
«А записывал я стих про сироту в Никополе, в жаркий полдень, среди многолюдного базара, среди телег и волов, запаха их помета и сена, сидя вместе с Родионом прямо на земле. Диктовал Родион ласково и снисходительно, повторяя одно и то же по несколько раз, и порою останавливался, сдерживая легкую досаду, когда я ошибался»           . ( «Лирник Родион».)  Здесь все типично: и самый процесс записи под «диктовку», и отношение Лирника к этому делу, и варьирование им текста:
«Некоторые стихи он говорил то так, то сяк, кое-что улучшая по своему вкусу»             . («Лирник Родион».) Все это хорошо знакомо любому фольклористу- собирателю, вплоть до намека лирника «насчет корчмы.»
В рассказе «Забота» молодой барин обращается к мужику:
«Расскажи что-нибудь интересное, что было в твоей жизни»         ; в «Сказках» к сказочнику обращена просьба:
«Ну, расскажи ещё что-нибудь, Яков Демидыч»               .
Вопросы, направленные на то, чтобы разговорить сказочника, задают ему господа и в рассказе «Божье древо»                    . Интерес Бунина к фольклору продиктован, прежде всего, потребностью проникнуть в самую душу народа, к жизни и судьбе которого он далеко не равнодушен.
Множество портретов «носителей» фольклора находим мы у Бунина. Тут и странники, исполняющие духовные стихи, и мастера-гармонисты, и певцы, и сказочники, и частушечницы.  И прежде всего – сказочник Яков Демидыч и лирник Родион.
«Бог благословил меня, — пишет о Родионе Бунин, — счастьем видеть и слышать многих из этих странников, вся жизнь которых была мечтой и песней, душе которых были еще близки и дни Богдана, и дни Сечи, и даже те дни, за которыми уже проступает сказочная древнеславянская синь Карпатских высот»                     . («Лирник Родион».)
На чужбине, с болью осознавая свою уже неустранимую оторванность от Родины, от того, что любил всю жизнь и  неизменно продолжал любить, Бунин создает образ сказочника Якова Демидыча, обнаруживая при этом глубокое проникновение в самый процесс жизни фольклорной сказки. Он не только точно фиксирует сказочный текст, но и записывает ремарки сказочника, сохраняет индивидуальную интерпретацию традиционной сказки, проявляет интерес к тому, как сам сказочник расценивает своё мастерство:
«А что ж вам ещё рассказать? Сказку какую-нибудь? Али событие?
-         Что хочешь. Мы и сказки твои любим.
-         Это правда, я их хорошо выдумываю.
-         Да разве ты их сам выдумываешь?
-         А кто же? Я хоть и чужое говорю, а выходит, все равно, что выдумываю.
-         Это как же так?
-         А так. Раз я эту сказку сказываю, значит, я своё говорю»                       .
Бунин воспроизводит певучую речь сказочника, соблюдает диалектные особенности его языка, показывает его отношение и к тому, что он рассказывает, и к своим слушателям:
«Да вы не сбивайте меня, а то мне скушно станет…»                      .
Бунин подробно передает именно манеру рассказчика:
«Начал рассказ шутя, отрывисто, но тотчас стал увлекаться, глаза, брови заиграли, быстро меняя выражение, изображая то мужиков, то чванного москвича, то подкрадывающихся  к нему собак, а потом вдруг вскрикнул, как бы от внезапной боли, подскочил, ударил себя по ляжкам, затопал лаптями, бросился, значит, бежать, — и согнулся, повалился вперед, хохоча вместе с воображаемыми девками»           . Известно, что, готовя рассказ к переизданию, Бунин тщательно сохранил говор сказочника и на полях специально отметил необходимость сохранения «всех неправильностей»                                 .
Можно подумать, что в «Божьем древе» и «Сказках» описан тот самый сказочник, с которым, по свидетельству близких, встречался Бунин, тем более что среди сделанных им из сборника П.Н. Рыбникова выписок встречается запись:
«Совершенно так же Яков Ехимых рассказывает»               . Однако сам писатель подчеркивает, что эта фигура вымышленная, собирательная, а не списанная с конкретного лица                . Об Иоанне Рыдальце Бунин также говорил, что он «весь выдуман»                   .
Последнее замечание очень значимо. Бунин постоянно отрицал наличие у него «записей» и подчеркивал «вымышленность» образов «носителей» фольклора в своих произведениях. «Когда будете писать обо мне, – настойчиво просил он А.А. Измайлова, – не говорите, пожалуйста, о моих „записях“, можно ошибиться»            . И хотя, вопреки утверждениям Бунина, мы видим на страницах его прозы не только высокое искусство крупного художника, но и ценные наблюдения фольклориста и этнографа, собирательный характер созданных им образов сказочников не только не подлежит сомнению, но раскрывает самый смысл бунинского обращения к народному творчеству, высказанный им в рассказе «Лирник Родион»:
«Я… — пишет Бунин, говоря о своих странствиях по Украине, — жадно искал сближения с ее народом, жадно слушал песни, душу его               . Независимо от того, идет ли Бунин от книги или от живого наблюдения, точно ли цитирует фольклорный текст или вспоминает некогда  услышанное им, он неизменно видит в нем непреложно правдивую и поэтому драгоценную черту народного быта, жизни, души.
Общие принципы обращения Бунина к народному поэтическому творчеству остаются неизменными на протяжении всего его творческого пути. Но конкретная разработка фольклорных материалов в бунинской прозе чрезвычайно многообразна.
Нередко фольклорный текст или упоминание о нем играют у Бунина роль звуковой детали, дополняющей пейзаж, создающей настроение, раскрывающей бытовую обстановку.
Например:
»Звонкий девический голос замирает за рекою:
      Ой, зiйди, зiйди,
      Ясен мiсяцю!
Глубокое молчание"                     . («На край света.»)
«Вполголоса поют» подёнщицы в рассказе «Всходы новые»                   .
«Хорошо и протяжно пели девки» в рассказе «Худая трава»                    .
Характерна концовка в рассказе «Последняя весна» – проводы рекрута, телега трогается, гармонист «тотчас громко заиграл. Девки подхватили, „застрадали“
                   .
Рассказы Бунина насыщены не только музыкой, но и народной мудростью: пословицами, поговорками и т.д. Например, в рассказе „Худая трава“:
          „Хомут да дуга, я тебе больше не слуга!“
          „Богатый как бык рогатый…“
          „Чужой кусок не сладок!
          А богатая была, умней барыни слыла!“
          „Худая трава из поля вон!“                                                    ;
в рассказе „Сосны“:
          „Волка ноги кормят“
»была бы шея – хомут найдется!"
«За траву не удержишься!»                .
Бунин мастерски использует народное слово в своих рассказах, он его прекрасно знал и владел им в совершенстве.
В описании деревенской весны народный быт и природа как бы сливаются воедино:
«В Полтавщине она была прохладная, с звонкими ветрами „суховiями“, с изумрудом озимей, с голыми метлами хуторских тополей,  далеко видных среди равнин, где, как море, были малы и терялись люди, пахавшие на волах под яровое. А на юге тополя уже оделись, зазеленели и церковно благоухали. Розовым цветом цвели сады, празднично  белели большие старинные села, и еще праздновали, наряжались молодые казачки: еще недавно смолк пасхальный звон, под ветряками и плетнями еще валялась скорлупа крашеных яиц»                                . («Лирик Родион.») В природе все меняется, еще празднуется Пасха. Из народной истории мы помним, что этот оптимистический праздник христианского спасения и воскресения соединился с языческой Радуницей (второй вторник после Пасхи) – днем памяти предков и всех умерших. В христианстве не принято было поминать умерших едой – это чисто языческая традиция. Даже семьдесят лет атеизма не вычеркнули из регламента жизни православного славянина день, когда он привык поминать умерших родных. Этой традиции не тысяча лет, а несколько тысяч лет.
«Апрель, дни серые; памятники кладбища, просторного, уездного, ещё далеко видны сквозь голые деревья и холодный ветер звенит и звенит фарфоровым венком у подножия креста»               . («Легкое дыхание».) Именно в это время оказывается повествователь на кладбище, где «над свежей глиняной насыпью, стоит новый крест из дуба, крепкий, тяжелый, гладкий»                         . Здесь лежит Оля Мещерская, «легкое дыхание» которой «снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре»                              .
Фольклор тонко, мастерски используется Буниным для характеристики ситуации, раскрытия личности и психологии того или иного персонажа. Средствами фольклора, например, раскрывается поэтически судьба деревенской женщины- матери Таньки и будущее ее дочери:
«Тихим голосом пела она „старинные“ песни, которые слыхала еще в девичестве, и  Таньке часто хотелось от них плакать. В темной избе, завеянной снежными вьюгами, вспомнилась Марье ее молодость, вспоминались жаркие сенокосы и вечерние зори, когда шла она в девичьей толпе полевою дорогой с звонкими песнями… Песней говорила она дочери, что и у нее будут такие же зори, будет все, что проходит так скоро и надолго, надолго сменяется деревенским горем и заботою… »              . («Танька».) Точность фольклориста заставляет Бунина здесь поставить слово «старинные» в кавычки. Несколько сентиментальные нотки рассказа поддерживаются перекличкой между песнями матери и «Зоренькой», которую одинокий барин поет деревенской девочке. В рассказе «Мелитон» обаяние, мудрость старика-караульщика выражены в его «задушевном» пении:
«Слышно было, что рассказывал он в песни про какие-то зеленые сады, с добрым укором напоминал кому-то те места, где „скончалась — распрощалась, ах, да прежняя любовь…“                    .
Старинная песня „Закипели в колодезях воды, заболело во молодце сердце “ выражает тоску потерявшего силу, состарившегося Кастрюка (»Кастрюк"), которому дали это прозвище потому, что он пел про Кастрюка «старинные веселые прибаутки»                   . ( Историческая песня о Кастрюке-Мамстрюке поется на веселый скоморошеский напев и неоднократно зарегистрирована в средней полосе России.)
Жестокий романс «Вот скоро, скоро я уеду, забудь мой рост, мои черты» дополняет в рассказе «Учитель» характеристику лавочницы, которая напевает его «сдержанно-страстно, прикрывая, как бы в изнеможении, глаза»               . Разухабистая «барыня» и прибаутки, которые «с серьезными, неподвижными лицами» поют бабы, являются выражением того бессмысленного пьяного веселья, на фоне которого развертывается драма деревенского интеллигента. Такую же роль здесь играет и пошленькая песня:
«А всем барышням модисткам
 По поклончику по низком»                  .
Старинный печальный романс Якова Петровича «Что ты замолк и сидишь одиноко», навеянный воспоминаниями детства (позднее Бунин записал: «Мой отец пел под гитару старинную, милую в своей романтической наивности песню, то протяжно, укоризненно, то с печальной удалью… „Что ты замолк и сидишь одиноко…“)            ,   связанный с думами о разорении, подготавливает конец рассказа „В поле“:
»Скоро, скоро, должно быть, и следа не останется от Лучезаровки!"              .
Песня, которую «с грустной, безнадежной удалью» поют «мелкопоместные» в рассказе «Антоновские яблоки»:
      «На сумерки буен ветер загулял,
       Широки мои ворота растворял, —
       Белым снегом путь-дорогу заметал»                    ,
воспринимается как заупокойный плач по помещичьей России.
В рассказе «Сосны» лес рисуется «сказочным мертвым царством». Сосновый бор воскрешает воспоминания о сказочных образах:
«Чем не сказочный бор?» – думаю я, прислушиваясь к шуму леса за окнами и к высоким жалобным нотам ветра,  налетающего вместе с снежными вихрями на крышу. И мне представляется путник, который кружится в наших дебрях и чувствует, что не найти ему теперь выхода вовеки.
«…» Да и человечьи ли это хижины? Не в такой ли же черной сторожке жила Баба-Яга? «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом! Приюти странника в ночь!..»                 . И здесь мы слышим приметы древнего язычества. По одной из фольклорных версий страшная Баба Яга  – изначально заботливая берегиня. Слово „Яга“ – огрубленное от „Яшка“. Яшей в славянских песнях называли ящура, некогда жившего на земле и исчезнувшего прародителя всего живого; отсюда наше более понятное – пращур. Согласно версии, Баба Яга – прародительница, очень древнее положительное божество славянского пантеона, хранительница рода и традиций, детей и околодомашнего, часто лесного, пространства. В период насаждения христианства всем языческим богам и божествам, духам в том числе и оберегавшим людей (берегиням) придавались злые, демонические черты, уродливость внешнего вида и характера, злые намерения, и  языческая строгая прародительница была превращена в злобного демона, которым часто пугают маленьких детишек. Так в сказке мы сталкиваемся с мифологическими образами наших предков, с их мироощущением.
В рассказе „Сосны“ жалобная песня, кажется, гуляет по всей сонной стране:
»Ходит сон по сеням,
А дрема по дверям"                  и перекликается со словами стародавней сказки:
«Не в том царстве, не в том государстве, — певуче и глухо говорит во мне голос старика-пастуха, который часто рассказывает мне сказки, — не в том царстве, не в том государстве, а у самом у том, у каком мы живем, жил, стало быть, молодой вьюноша…» И на фоне этого зачарованного сна, этой сказки, вырисовывается образ загадочного спящего богатыря – народа:
«Лес гудит, точно ветер дует в тысячу эоловых арф, заглушенных стенами и вьюгой.  „Ходит сон по сеням, а дрема по дверям“, и, намаявшись за день, поевши „соснового“ хлебушка с болотной водицей, спят теперь по Платоновкам наши былинные люди, смысл жизни и смерти, которых ты, господи, веси!»                        . Существует также фольклорная версия, что богатырь – изначально мифологический герой (полубог). Были очень почитаемы у славян волоты, Волхв с братьями, Полкан и др. Все эти народные герои – богатыри совершали подвиги и обладали великой неземной силой. Именно в свете традиционных фольклорных образов раскрывается образ спящего «народа-богатыря»; пусть пока не ясен смысл его жизни, пусть не известно, чем, проснувшись «осветят новые люди свою новую жизнь»             , но ведь богатырь в фольклоре значителен именно тем, что поднимается он для великих дел.       
Так Бунин видел народ и так показал его в самом начале ХХ века, пользуясь именно средствами фольклора.
    продолжение
--PAGE_BREAK--