Реферат: Философия техники

Содержание

1. Различное отношениек природе в истории человечества

2. Отчуждение отприроды

3. Вражда или гармония?

Библиографическийсписок

1.  Различноеотношение к природе в истории человечества

Вопрос о технике сталвопросом о человеке и судьбе культуры. По выражению Н.А. Бердяева, который всвоем творчестве много внимания уделял этим проблемам и является предшественникомсовременного философского анализа техники, техника — это последняя любовьчеловека, и он готов изменить свой образ под влиянием предмета своей любви.

Что происходит с миром,питает эту новую веру человека?

Дух в своем отношении кприроде обнаруживает разные формы, которые можно поставить в некий историческийряд. Эти вопросы рассматриваются в концепциях Бердяева, Льюиса Мамфорда.

Организм и организация

Н.А. Бердяевподчеркивает, что технику можно понимать в более широком и более узком смысле.Techne значит и индустрия, и искуccтво. Technaxa значит фабриковать, создаватьс искусств Мы говорим не только о технике экономической, и промышленной,военной, технике, связанной с перед комфортом жизни, но и о технике мышления,стихосложения, живописи, танца, права, даже технике духовной жизни,мистического пути. Так, например, йога есть своеобразная духовная техника. Техникаповсюду учит достигать наибольшего результата при наименьшей затрате сил. Итакова особенно техника нашего технического экономического века.

В современной техникеколичественные достижения преобладают над качественными, которые былисвойственны технику-мастеру старых культур. Шпенглер в книге «Человек итехника» определяет технику как борьбу, а не орудие. Но, бесспорно, техника всегдаесть средство, орудие, а не цель. Не может быть технических целей жизни, целиже жизни всегда лежат в другой области, в области духа. Средства жизни, помнению Бердяева, очень часто подменяют цели жизни.

Может ли техникаотноситься к жизни духа? По мнению Бердяева, техника для ученого, делающегонаучные открытия, для инженеров, делающих изобретения, может стать главнымсодержанием и целью жизни. Но подмена целей жизни техническими средствами можетозначать умаление и угасание духа. «Техническое орудие по природе своейгетерогенно как тому, кто им пользуется, так и тому, для чего им пользуются,гетерогенно человеку, духу и смыслу». С этим связана роковая роль господстватехники в человеческой жизни. Одно из определений человека как homo faber —существо, изготовляющее орудие, которое так распространено в историяхцивилизаций, уже свидетельствует о подмене целей жизни средствами жизни.Техника обладает такой силой в нашем мире совсем не потому, что она являетсяверховной ценностью.

Н.А. Бердяеврассматривает в своей работе характерный парадокс: без техники невозможнакультура, с нею связано самое возникновение культуры. В то же времяокончательная победа техники в культуре, вступление в техническую эпоху влечеткультуру к гибели. Философ выделяет в культуре два элемента: технический иприродно-органический. Окончательная победа первого над вторым означаетперерождение культуры во что-то иное, на культуру уже непохожее. Романтизм естьреакция природно-органического элемента культуры против технического ееэлемента.

Русский философустанавливает три стадии в истории человечества — природно-органическую,культурную в собственном смысле и технически-машинную, по мысли Бердяева,соответствует различное отношение духа к природе — погруженность духа вприроду; выделение духа из природы и образование особой сферы духовности;активное овладение духом природы. Эти стадии, скорее некие идеальные типы,нежели хронологически зафиксированные стадии некоего процесса. «И человеккультуры все еще жил в природном мире, который не был сотворен человеком, которыйпредставлялся сотворенным богом. Он был связан с землей, с растениями иживотными. Огромную роль играла теллурическая мистика, мистика земли. Известно,какое большое значение имели pacтительные и животные религиозные культы».Внутри природно-органической стадии люди любили понимать культуру, государство,быт органически,. по аналогии с живыми организмами. Процветание культур игосударств представлялось как бы растительно-животным процессом.

Культура была полнасимволами, в ней было отображение неба в земных форма даны были знаки иногомира в этом мире. Технике чужда символика, она реалистична, она ничего не отображает,она создает новую действительность, в ней все присутствует тут. Она отрываетчеловека и от природы и от миров иных.

Представляет огромныйинтерес различению Н.А. Бердяевым организма и организации. Организм рождаетсяиз природной, космической жизни, и сам рождает. Признак рождения есть признакорганизма. Организация же совсем не рождается. Она создается активностьючеловека, она творится, хотя творчество это и не есть высшая форма творчества.Орган» не есть агрегат, он не составляется из частей, он целостен и целостнымрождается, в нем целое предшествует частям и присутствует в каждой части.Организация растет, развивается.

Механизм, созданныйорганизационным процессом, по мысли Н.А. Бердяева, составляется из частей, онне может расти и развиваться, в нем целое не присутствует в частях и непредшествует частям. В организме есть целесообразность, изначально емуприсущая, она вкладывается в него Творцом или природе? она определяетсягосподством целого над частями.

В организации, поопределению Н.А. Бердяева, есть целесообразность совсем другого рода, она вкладываетев нее организатором извне. Механизм составляется подчинением его определеннойцелью. Он не рождаете с присущим ему замыслом. Часы действуют очень целесообразно,но эта целесообразность не в них, а в создавшем и заведшем их человеке.Организованный механизм в своей целесообразности зависит от организатора. Но внем есть инерция, которая может действовать на организатора и даже порабощатьего себе.

По мнению Н.А. Бердяева,в истории были организованные тела, подобные жизни организмов. Так, патриархальныйстрой, натуральное хозяйство представлялись органическими и даже вечными в этойсвоей органичности. Органический строй обычно казался созданным не человеком, аили самой природой, или Творцом мира. Долгое время была вера и существованиевечного объективного порядка природы, с которым должна быть согласована икоторому должна быть подчинена жизнь человека.

Природному придавался,по словам Н.А. Бердяева, как бы нормативный характер. Согласие с природойпредставлялось и добрым и справедливым. «Для древнего грека и длясредневекового человека существовал неизменный космос, иерархическая система,вечный ordo. Такой порядок существовал и для Аристотеля и для св. ФомыАквината. Земля и небо составляли неизменную иерархическую систему. Самопонимание неизменного порядка природы было связано с объективным теологическимпринципом».

Однако техника в томвиде, в каком она существует с XVIII в., разрушала эту веру в вечный порядокприроды. Новая природная действительность, перед которой ставит человекасовременная техника, совсем не есть продукт эволюции, а есть продуктизобретательности и творческой активности самого человека, не процессаорганического, а процесса организационного. Итак, по определению Бердяева,господство техники и машины есть, прежде всего, переход от органической жизни корганизованной жизни, от растительности к конструктивности.

Да, действительно, сточки зрения органической жизни техника означает развоплощение, разрыв ворганических телах истории, разрыв плоти и духа. Техника раскрывает новую ступеньдействительности, и эта действительность есть создание человека, результатпрорыва духа в природу и внедрение разума в стихийные процессы. Техникаразрывает старые тела и создает новые, совсем не похожие на тела органические,создает тела организованные.

«И вот трагедия в том,что творение восстает против своего творца, более не повинуется ему. Тайнагрехопадения — в восстании твари против Творца. Она повторяется и во всейистории человечества. Прометеевский дух человека не в силах овладеть созданнойим техникой, справиться с раскованными, небывалыми энергиями. Мы это видим вовсех процессах рационализации в техническую эпоху, когда человек заменяетсямашиной. Техника заменяет органически-иррациональноеорганизованно-рациональным».

По мысли Н.А. Бердяева,самый дух, создавший технику и машину, не может быть технизирован имашинизирован без остатка, в нем всегда останется иррациональное начало. Нотехника хочет овладеть духом и рационализировать его. Сначала человек зависелот природы, и зависимость была растительно-животной. Теперь началасьтитаническая борьба человека с технизируемой им природой. Человек совсем еще неприспособился к новой действительности, которая pacкрывается через технику имашину. Он не знает, в coстоянии ли будет дышать в новой электрической ирадиоактивной атмосфере, в новой холодной металлической действительности,лишенной животной теплоты.

Господство техники имашины, по мнению НА Бердяева, открывает новую ступень действительности,непредусмотренную классификацией наук, действительность, совсем нетождественную с действительностью механической и физико-химической. Эта новаядействительность видна лишь из истории, из цивилизации, a нe из природы. Этановая действительность развивается в космическом процессе позже всех ступеней,после сложного социального развития, на вершинах цивилизации, хотя в нейдействуют механико-физико-химические силы.

Как утверждает Н.А. Бердяев,искусство тоже создавало новую действительность, не бывшую в природе. Можноговорить о том, что герои и образы художественного творчества представляютсобой особого рода реальность. Дон-Кихот, Гамлет, Фауст, Мона Лиза, Леонардоили симфония Бетховена — новые реальности не данные в природе. Они имеют своесуществование свою судьбу. Они действуют на жизнь людей, порождая очень сложныепоследствия.

«Люди культуры живутсреди этих реальностей. Ho действительность, раскрывающаяся в искусстве, носихарактер символический, она отображает идейный мир. Техника же создаетдействительность, лишенную всякой символики...» Техника имеет космогоническоезначение, через нее создается новый космос. Это новая категория бытия. Машинадействительно не есть ни неорганическое, ни органическое тело. Появление этихновых тел связано с различием между органическим и организованным.

Совершенно ошибочнобыло бы отнести машину к неорганическому миру, на том основании, что для ееорганизации пользуются элементами неорганических тел, взятых измеханико-физико-химической действительности. В природе неорганической машины несуществует, она существует только в мире социальном. Эти организованные телапоявляются не до человека, как тела неорганические, а после человека и черезчеловека.

Человеку, какподчеркивал Бердяев, удалось вызвать к жизни, реализовать новуюдействительность. Это показатель страшной мощи человека. Это указывает на еготворческое и царственное призвание в мире. Но также и показатель его слабости,его склонности к рабству. Машина, по словам русского философа, имеет не толькосоциологическое, но и космологическое значение. Она ставит с необычайнойостротой проблему судьбы человека в обществе и космосе.

Может ли человексуществовать лишь в старом космосе, физическом и органическом, которыйпредставлялся вечным порядком, или он может существовать и в новом, неведомомеще космосе? Что означает техническая эпоха и появление нового космоса в судьбечеловека? Есть ли это материализация и смерть духа и духовности или это можетиметь и иной смысл? Ставя эти вопросы, Бердяев подчеркивает, что разрыв духа состарой органической жизнью, механизация жизни производит впечатление концадуховности в мире. «Техника и экономика сами по себе могут быть нейтральными,но отношение духа к технике и экономике, — пишет Бердяев, — неизбежностановится вопросом духовным. Технизация духа, технизация разума может легкопредставляться гибелью духа и разума».

По словам Бердяева,техника отрывает человека от земли, она наносит удар всякой мистике земли,мистике материнского начала, которая играла такую роль в жизни человеческихобществ. Актуализм и титанизм техники прямо противоположен всякому пассивному,животно-растительному пребыванию в материнском лоне, в лоне матери-земли. Онистребляет уют и тепло органической жизни, приникшей к земле. Смысл техническойэпохи прежде всего в том, что она заканчивает теллурический период в историичеловечества, когда человек определялся землей не в физическом только, но и вметафизическом смысле.

«Совсем иначе чувствуетсебя человек, когда он чувствует под собой глубину, святость, мистичностьземли, и тогда, когда он чувствует землю, как планету, летящую в бесконечноепространство, среди бесконечных миров, когда сам он в силах отделиться отземли, летать по воздуху, перенестись в стратосферу. Это изменение созданиятеоретически произошло уже в начале нового времени, когда система Коперникасменила систему Птолемея, когда земля перестала быть центров космоса, когдараскрылась бесконечность миров».

Итак, по мнениюБердяева, техника перестает быть нейтральной, она давно уже не нейтральна, не;безразлична для духа и вопросов духа. Техника убийственно действует на душу, ноона вместе с тем вызывает сильную реакцию духа. Техника делает человекакосмиургом. От напряжения силы духа зависит, избежит ли человек гибели.Исключительная власть технизации и машинизации влечет именно к этому пределу, кнебытию в техническом совершенстве.

Миф машины

Наиболее крупным ипризнанным вкладом Священной царской власти (так он называет властителейЕгипта) было изобретение архетипа машины. Для всех последующих сложных машинэто поразительное изобретение оказалось первой действующей моделью, несмотря нато, что главная функция машины постепенно перешла от человеко-частей к болеенадежным механическим деталям. Это точка зрения американского культурологаЛьюиса Мамфорда. Он считает, что уникальным по своему значению действиемцарской власти была концентрация рабочей силы и создание основ opганизаций,которые сделали возможным выполнение работ невиданных ранее масштабов. И какрезультат этого изобретения — гигантские инженерные задачи, выполненные пятьтысяч лет назад и не уступающие лучшим современным образцам в серийности производства,стандартизации, тщательности проектирования.

По мнению Л. Мамфорда,машина не была замечена оставалась безымянной вплоть до этих дней, когдапоявился куда более мощный современный тип, включающий в себя большоеколичество подчиненных машин. Ради удобства американский исследователь называетархетипическую модель по-разному в зависит мости от специфики действия ее в тойили иной ситуации. Так, когда составные части машины, даже если она функционировалакак единая целостная система, обязательно были разделены в пространстве. Этотвид машины Л. Мамфорд называет «невидимой машиной». Он выделяет также «трудовуюмашину» (для выполнения работ на сложно организованных коллективныхпредприятиях), «военную машину».

Когда все составныечасти машины — политическая и экономическая власть, военная, бюрократическая ицарская — объединены в одно понятие в терминологии Л. Мамфорда — это«мегамашина». Техническое оборудование, созданное этой мегамашиной, следовательно,превращается в мегатехнику, отличающуюся от более простых и разнообразных видовтехнологий, которые вплоть до нашего столетия продолжали выполнять большуючасть повседневной работы на производстве и в сельском хозяйстве, лишь иногдаиспользуя энергетическое оборудование.

По словам Мамфорда,только монархи, опиравшиеся на знание астрономии и поддержку религии, былиспособны ухватить мегамашину и управлять ею. Это было невидимое устройство,состоящее из живых людей, скрепленных как неподвижные части (обычной машины),каждая из которых имела определенную функцию, роль и задачу, чтобы осуществитьнаибольший результат и осуществить грандиозные планы этой огромной организации.Несмотря на поддержку высшими властями безграничных притязаний царской власти,институт монархии не получил бы столь грандиозного распространения, если бы, всвою очередь, не был подкреплен грандиозными достижениями мегамашины. Этоизобретение, по словам Мамфорда, было высшим завоеванием ранней цивилизации,технологическим достижением, послужившим образцом для всех последующих видовмеханических устройств.

Л. Мамфорд считает, чтоесли мы поймем, как появилась машина и проследим ее последующее развитие, тосможем по-новому взглянуть на происхождение нашей современной сверхмеханизированнойкультуры, на судьбу и будущее современного человека. Мы обнаружили, что впервоначальном мифе машины были выражены сумасбродные надежды и желания,которые полностью осуществились в современную эпоху. Но в то же время мифмашины ввел запреты, ограничения, насадил атмосферу принудительности ираболепия, которые и сами по себе, и как следствие вызываемых имипротиводействий угрожают сегодня еще более пагубными последствиями, чем этобыло в эпоху пирамид.

Хотя впервые мегамашинабыла смонтирована в период возникновения орудий труда из меди, их появление небыло взаимосвязано: механизация социальной жизни в древней форме ритуалазначительно предшествовала механизации орудий труда. Но как только новыймеханизм был создан, он начал быстро распространяться, но не благодарядобровольному принятию в целях самозащиты, а посредством принудительноговведения монархами, действующими так, как могли действовать только боги илипомазанники божьи. Всюду, где мегамашина была успешно собрана, она приводила ктакому увеличению выработки энергии и объема выполняемой работы, которое былонемыслимо до этого. Вместе с умением концентрировать колоссальные механическиесилы возник новый вид динамизма, преодолевший инертность и узкие рамкиограниченной земледельческой культуры абсолютной новизной своих достижений.

Мамфорд разъясняет:примененные царской властью силы машины значительно раздвинулипространственно-временные границы. Работы, для завершения которых когда-тотребовалось несколько столетий, теперь выполнялись за период меньший, чем жизньодного поколения. По распоряжению царя создавались горы из камня и обожженнойглины, пирамиды и зиккураты: фактически весь ландшафт был изменен, в его точныхграницах и геометрических формах отразились космический порядок и несгибаемаяволя человека. Ни одна сложная механическая машина, хоть сколько-нибудьсравнимая с этим механизмом, нигде не использовалась вплоть до IV в.н.э., когдав Западной Европе получили распространение часы, ветряная и водяная мельницы.

Возникает вопрос:почему же этот механизм оставался невидимым для археолога или историка? Дело втом, что машина полностью состояла из человеко-частей и обладала определеннойфункциональной структурой, действующей только до тех пор, пока религиозныйэкстаз, заклинания и распоряжения царя, создавшие ее, воспринимались всемичленами общества как феномены, выходящие за пределы обычного человеческогопонимания. Как только направляющая сила: царской власти ослабевала вследствиесмерти или неудачи в сражении, скептицизма или восстания как выражения мести,вся машина разрушалась.

С самого началачеловеческая машина, по мнению Мамфорда, была двулика. С одной стороны,принудительная и разрушительная, с другой — жизнеутверждающая и конструктивная.Однако конструктивные силы не могли проявиться в полной мере, пока хоть вкакой-то степени не действовали разрушительные. Несмотря на то, чтопервоначальная форма военной машины почти наверняка появилась до трудовоймашины, именно последняя достигла небывалого совершенства в выполнении работ,причем это отразилось не только в количестве сделанного, но и в качестве исложности управленческих структур. Теперь, замечает Л. Мамфорд, мы понимаем,что определение таких коллективных общностей, как машины, вовсе не пустая играслов. Пирамиды — это не только бесспорное свидетельство существования машины,но и доказательство ее бесспорной эффективности.

Как же работала этагигантская машина? Если для приведения в действие такого механизма, водинаковой степени выполняющего как созидательную, так и разрушительную работу,необходимо единственное изобретение, то им, вероятно, была письменность. Этотспособ преобразования человеческой речи в графическую запись не просто позволилпередавать информацию и распоряжения в пределах системы, но и определятьответственность в случае невыполнения письменных приказов. Первоначальнописьменность использовали не для выражения каких-либо идей, а для ведения вхраме записей количества зерна, посуды, домашнего скота, произведенных,хранящихся и использованных ремесленных изделий...

В основе действиямашины лежали два элемента: систематизированное знание о природе исверхъестественных явлениях и детально разработанная система отдачи, выполненияи соблюдения приказов. Первый элемент был воплощен в жречестве, без активнойподдержки которого не появился бы институт священной монархии; второй — вбюрократии. Во главе иерархически организованных служителей культа стоялипервосвященник и царь. Без их совместных усилий система власти не могла быэффективно функционировать. Это условие обязательно и сегодня, хотяавтоматизированные и компьютеризированные предприятия маскируют как наличиечеловеческих компонентов в машине, так и религиозную идеологию, значениекоторой велико даже в современной автоматике.

По мнению Мамфорда, то,что мы сегодня назвали наукой, изначально было составной частью новоймеханической системы. Зато систематизированное знание, согласованное скосмическими закономерностями, расцвело, как известно, вслед за культом Солнца:наблюдения за звездами и составление календаря содействовали укреплению царскойвласти. Кроме того, жрецы и предсказатели уделяли большое внимание толкованиюзначений необычных событий, таких, как появление комет, затмение луны и солнцаили непонятные феномены в природе, например, полет птиц или внутреннее строениежертвенных животных.

О наделении царскойвласти почестями, подобающими только солнцу, не в меньшей степенисвидетельствовал и тот факт, что и солнце и царь применяли силу на расстоянии.Впервые в истории власть сохраняла свою мощь за пределами непосредственнойслышимости человеческого голоса и вне пределов досягаемости. Теперь дляподдержания власти силы только одного оружия было недостаточно. Оказалась вспросе особая форма передающего механизма: армия писарей, курьеров,управляющих, надзирателей, десятников, руководителей разного уровня. Другимисловами, четко организованная бюрократия стала неотъемлемой частью мегамашины:группа людей, способных передавать и исполнять приказ с точностью жреца,выполняющего священные ритуалы с безумным повиновением солдата.

Парадоксально, номонополия власти породила) культ личности, ибо только царь наделялся всемикачествами, присущими личности, которые, по-видимому, именно в этот периодпостепенно зарождались в, человеческой душе, а сегодня проклевываются сквозь.социальную скорлупу, где они находились в зачаточном состоянии.

В то время, как считаетМамфорд, личность и, власть отождествлялись. Обе были соединены в лице царя,так как только он — монарх — был вправе принимать решения, изменять древниеместные обычаи, создавать новые структуры, вдохновлять на свершениеколлективных подвигов, о которых раньше нельзя было и помыслить, а тем болеевыполнить. Короче говоря, он мог поступать как отвечающий за свои по-, ступкичеловек, способный сделать сознательный выбор,. независимо от обычаев рода: онмог предстать бунтарем, когда этого требовала ситуация, и мог посредствомуказов и законов изменить сложившийся порядок.

Страстное желание царейобрести бессмертие было всеобъемлющим стремлением к преодолению любых границ,которое первой воплотила колоссальная концентрация власти, осуществленнаямегамашиной. Был брошен вызов человеческим слабостям, более того, слабостичеловечества. Понятие «вечная жизнь» — без зачатия, роста, без наслажденияжизнью и смертью — застывшее, пустое, бесцельное существование, без любви,своей неизменностью напоминающее мумию фараона, — есть лишь иная форма смерти.С точки зрения человеческой жизни, а фактически всего живого, стремление кнеограниченной власти свидетельствовало о психологической незрелости — о полнойнеспособности понять естественные процессы рождения, развития, зрелости исмерти.

Как считает Л. Мамфорд,воссоздание и распространение мегамашины ни в коем случае не были неизбежнымрезультатом игры исторических сил. Вплоть до 1940 г. еще можно былорассматривать ускоряющийся технический прогресс как в целом благоприятствующийразвитию человечества. И такое убеждение, по мнению Мамфорда, настолько прочноукоренилось в сознании людей, как и миф машины, полностью захватившийсовременные умы, что эти устаревшие представления до сих пор воспринимаютсяповсюду как обоснованные, общепринятые и, безусловно, «прогрессивные», корочеговоря, как практически неоспоримые.

Представление о том,что технический прогресс несет освобождение, оставалось в целом неопровержимымв течение всего XIX в. Иного мнения придерживались только «романтики», такие,как Делакруа, Рёскин и Моррис и консервативно мыслящие философы. В самом деле,технические новшества сопровождались множеством единичных случаев освобождения,чем и оправдывали себя отчасти, это происходило даже во времена безжалостноговытеснения промышленных рабочих из многих отраслей.

Между тем в течение XIXв. число самоуправляющихся обществ, организаций, ассоциаций, корпораций исообществ заметно возросло: и региональные общности, когда-то подавленныенациональным государством или деспотической империей, стали вновь утверждатьсвою культурную самобытность и политическую независимость. В начале XIX в.после отмены крепостного права и запрещения рабства, казалось, должныпроявиться устойчивые тенденции к установлению всеобщей власти закона,самоуправления и сотрудничества, получая все более широкое распространение вмире.

В XX в. картинаизменилась. Становится ясным, что нет ни одной части современной мегамашины,которая не существовала бы реально или потенциально в Древней модели. Подлинноновой была возможность претворить в жизнь мечтания древних, которые до сих порбыли просто технически невыполнимы. Наряду с политическим абсолютизмом,палочной дисциплиной, усовершенствованием техники был вновь введен древнийинститут, деятельность которого была надолго приостановлена: это принудительныйтруд и всеобщая воинская повинность.

Мегатехника как феномен

Наша эпоха переходит отпервобытного со стояния человека, выделившегося благодаря изобрететнию орудиятруда и оружия с целью достижения господства над силами природы к качественноновому состоянию, при котором он не только завоюет природу, но полностьюотделит себя от органической среды обитания. С помощью этой новой мегатехнологиичеловек создаст единую, всеохватывающую структуру, предназначенную дляавтоматического функционирования.

Человек из активнофункционирующего животного использующего орудия, становится пассивным,обслуживающим машину животным, собственные функции которого, если этот процесспродолжится без изменений, либо будут переданы машине, либо станут сильноограниченными и регулируемыми в интересах деперсонализированных коллективныхорганизаций. Предельная тенденция подобного развития была верна предвосхищенасатириком Самюэлем Батлером более века тому назад. Но только в наше время еговесела» фантазия начинает превращаться в совсем не безобидную реальность.

Л. Мамфорд подвергаетсомнению исходные посылки, на которых основана наша приверженность к существующейформе научного и технического прогресса как цели самой по себе. Он критикуетобщепринятые теории фундаментальной природы человека, в течение прошлогостолетия лежавшие в основе нашей постоянной переоценки роли труда и машин вэкономике. Американский философ допускает, что не только К. Маркс ошибался,придавая орудиям труда направляющую функцию и центральное место в человеческомразвитии. Даже на вид смягченная интерпретация Тейяра де Шардена относит ковсей истории человека узкий технологический рационализм нашего века ипроецирует в будущее конечную стадию, на которой все дальнейшие возможностичеловеческого развития были бы исчерпаны, потому что ничего бы не осталось отпервоначальной природы человека, что нe было бы поглощено (если вообще неподавлено) технической организацией интеллекта в универсальном всесильном слоеразума.

По мнению Л. Мамфорда,существуют серьезные причины для пересмотра всей картины как человеческого, таки технического развития, на котором основывается современная организация западногообщества. Социолог полагает, что мы не сможем понять роли, которую играла вчеловеческом развитии техника, без более глубокого понимания природы человека(хотя само это понимание в течение полувека потеряло ясность, будучиобусловлено социальной средой, в которой неожиданно распространилась массановых механических изобретений, сметая многие древние процессы и институты иизменяя само наше представление как о человеческих пределах, так и отехнических возможностях).

Более чем в течениевека человека определяли как животное, использующее орудия труда. Платону такоеопределение показалось бы странным, поскольку он приписал восхождение человекаиз примитивного состояния в равной мере как Марсу и Орфею, так и Прометею иГефесту, богу-кузнецу. Однако описание человека, как главным образомиспользующего и изготавливающего орудия труда, стало настолько общепринятым,что простая находка фрагментов черепов, вместе с грубо обработаннымибулыжниками, как в случае австралопитека, описанного Л.С. Лики, полагаетсявполне достаточной для идентификации существа как проточеловека, несмотря наего заметные анатомические отличия и от более ранних человекообразных обезьян,и от людей. И это несмотря на дискредитирующий подобную интерпретацию фактотсутствия в течение последующего миллиона лет заметного усовершенствованиятехнологии обтесывания камней.

Многие антропологи,приковывая внимание к сохранившимся каменным артефактам, беспричинноприписывают развитие высшего человеческого интеллекта созданию и использованиюорудий труда, хотя моторно-сенсорные координации, вовлеченные в подобноеэлементарное производство, не требуют и не вызывают какой-либо значительнойостроты мысли. Поскольку субгоминиды Южной Африки имели объем мозга около третимозга хомо сапиенс, в действительности не более, чем у многих человекообразныхобезьян, способность к изготовлению орудий труда не требовала и не создаваларазвитого черепно-мозгового аппарата древних людей.

Вторая ошибка винтерпретации природы человека, по мнению Л. Мамфорда, менее простительна. Этосуществующая тенденция датировать доисторическими временами непреодолимыйинтерес современного человека к орудиям, машинам, техническому мастерству.Органы и орудия древнего человека были такими же, как и у других приматов — егозубы, когти, кулаки, так было в течение долгого времени до тех пор, пока он ненаучился создавать каменные орудия, боле функционально эффективные, чем этиорганы. «Я полагаю, что возможность выжить без инородных орудий дала древнемучеловеку достаточное время для развитая тех нематериальных элементов егокультуры, которые, в конечном счете, обогатили его технологию».

Антропологи,рассматривая с самого начала изготовление орудий как центральный момент в политическойэкономике, недооценили или пренебрегал массой устройств (менее динамичных, ноне менее искусных и оригинальных), в использовании и изготовлении которыхмногие другие виды в течение долгого времени оставались значительно более изобретательными,чем человек.

Несмотря напротивоположное свидетельство, кс рое выдвинули Р.У. Сэйс, К. Дэрил Форд и анЛеруа-Гуран, все еще существует устаревшая тенденция приписывать орудиям имашинам особый статут технологии и совершенно пренебрегать не менее важнойролью различных приспособлений. Такой взгляд на вещи, по мнению Л. Мамфорда,оставляет без внимания роль контейнеров: горнов, ям для хранения, хижин,горшков, ловушек, корзин, бункеров, загоне для скота, а позже рвов,резервуаров, каналов. Эти статические компоненты всегда играют важную роль втехнологии, не меньшую и в наши дни, ее высоковольтными трансформаторными,гигантски ми химическими ретортами, атомными реакторами.

Из любогоисчерпывающего определения техники должно бы следовать, что многие насекомые, млекопитающиесделали значительно более радикальные новшества в изготовлении контейнеров, чемдостижения в изготовлении орудий предки человека до появления хомо сапиенс.Примем во внимание сложные гнезд: домики, бобровые плотины, геометрическиеульи, баноидные муравейники и термитники. Короче говоря, по мнению Л. Мамфорда,если техническое умение было бы достаточным для определения активногочеловеческого интеллекта, то человек долгое время рас сматривался бы какбезнадежный неудачник по сравнению с другими видами.

В таком случае,полагает Мамфорд, в начале развития человеческая раса достигла своего положениян только на основе способности использования и производства орудий. Или,скорее, человек обладал одним основным всецелевым орудием, которое было болееважным, чем любой последующий набор, а именно — его собственным, движимым умом,телом, каждой его частью, а не только сенсорно-моторными действиями, которыепроизвели ручные топоры и деревянные копья. Для компенсации своего чрезвычайнопримитивного рабочего механизма древний человек обладал значительно болееважным и ценным качеством, которое расширяло весь его технический горизонт:тело, которое не создано для какого-либо одного рода деятельности.

Вывод Л. Мамфорда важенкак культурологическая интуиция: орудийная техника и наша производственнаямашинная техника являются лишь специализированными фрагментами биотехники. Подбиотехникой подразумевается все необходимое человеку для жизни. На основе такойинтерпретации вполне можно оставить открытым вопрос, происходят листандартизированные образцы и повторяющийся порядок, который стал играть такуюэффективную роль в развитии орудий, начиная с древних времен, как указал РобертБрэйдвуд, единственно из производства орудий. А разве не происходят они в такойже мере, а может, даже более, из форм ритуала, песни, танца — форм, которыесуществуют в развитом состоянии среди примитивных народов, часто даже в болеесовершенной и законченной форме, чем их орудия.

Тот факт, что техникаобязана игре и игре с игрушками, мифу и фантазии, магическому обряду ирелигиозному механическому запоминанию, освещен в книге Л. Мамфорда «Техника ицивилизация». Он должен быть достаточно осознан, хотя нидерландский историк ифилософ Йохан Хейзинга зашел так далеко, что рассматривает саму игру какформирующий элемент всей культуры. По мнению социолога, производство орудий вузком техническом смысле действительно, возможно, восходит к нашим африканскимчеловеческим предкам. Но техническое вооружение клэктонской и ашельской культуроставалось чрезвычайно ограниченным до тех пор, пока не появились существа с нервнойсистемой, более близкой к системе хомо сапиенс, чем к каким-либо другимчеловекоподобным предкам, и не привели в действие не только руки и ноги, но ивсе тело и ум, воплощая их не просто в материальное богатство, но и в болеесимволические неутилитарные формы.

Как считает Л. Мамфорд,рассматривать человека в качестве главным образом изготавливающего орудияживотного — это значит пропустить основные гл человеческой предыстории, которыефактически решающими этапами развития. В противовес типу, в которомдоминировало орудие труда, точка зрения утверждает, что человек является инымобразом использующим ум, производящим волы, самосовершенствующимся животным; иосновной акцент всей его деятельности — его собственный организм. Пока человекне сделал нечто из самого себя, он мало что мог сделать в окружающем его мире.

К сожалению, концепциячеловека как главным а разом хомо фабер, производителя орудий, а не xoмо сапиенс,производителя ума, была настолько прочно в XIX в., что первое открытиеискусства в Альтамире было отвергнуто как мистификация, поскольку ведущие палеонтологине признали бы, охотники ледникового периода, орудия которых недавно открыли,могли иметь как свободное время, так и наклонности создавать искусство — неформы, но образы, демонстрирующие мощь наблюдения и абстракции высокогопорядка.

Но когда мы сравниваемрезьбу и живопись ньякского или мадленского периодов с их техническимидостижениями, то кто скажет, спрашивает М. Форд, искусство или техникадемонстрирует более развитие? Даже выполненные в совершенстве резцысолютрейской культуры в форме листа благородного лавра были даром эстетическивосприимчивых ремесленников. Некоторые наиболее смелые технические экспериментыдревнего человека не имеют никакого отношения к овладению внешней среде онибыли связаны с анатомическим изменением внешней отделкой человеческого тела вцелях детальной выразительности, самовыражения или групповой идентификации.

В таком случае присвоем возникновении техника была связана со всей природой человека. Примитивнаятехника была жизнеориентирована, а не узко ориентирована, и еще менееориентирована на производство или на власть. Но там, где история в формеписьменных памятников становится видимой, это жизнеориентированной экономике,истинной технике был брошен вызов, и она, по мнению Мамфорда, была частичновытеснена серией радикальных технических и социальных нововведений.

Возвращаясь к своейконцепции мегатехники, Мамфорд отмечает, что около пяти тысяч лет т назадпоявилась монотехника, целиком посвящен увеличению власти и богатства путемсистематической Организации повседневной деятельности по строго механическомуобразцу. В этот момент возникла новая концепция природы человека, и вместе сней появился новый акцент на использование физических энергий, космической и человеческой,помимо процессов роста и размножения.

Главным значением этогоизменения, по мнению Мамфорда, было создание первых сложных высокомощных машин.Это совпало с новой системой правления, принятой всеми последующимицивилизованными обществами (хотя с неохотой — также и архаическими культурами).Это была фундаментальная отправная точка, которая в течение несколькихпоследних веков вела к увеличивающейся механизации и автоматизации всегопроизводства.

Как считаетисследователь, до того, как соглашаться с окончательным переводом всехорганических процессов, биологических функций и человеческих способностей визвне контролируемую механическую систему, все более автоматическую исаморазвивающуюся, было бы хорошо вновь проанализировать идеологические основаниявсей этой системы, с ее сверхконцентрацией на централизованной власти и внешнемконтроле. Не должны ли мы действительно спросить себя, совместима ли возможнаяпредназначенность этой системы с дальнейшим развитием специфическихчеловеческих потенциальных возможностей?

В самом деле,рассмотрим стоящие перед нами альтернативы. Если бы человек в действительности,как все еще предполагает господствующая культурологическая теория, былсуществом, в развитии которого наибольшую формирующую роль сыграло производствои манипулирование с орудиями, то на каких достаточных основаниях мы предлагаемлишить человечество большого разнообразия автономных действий, историческисвязанных с сельским хозяйством и производством, оставляя сохранившейся массерабочих лишь тривиальные задачи наблюдения за кнопками и циферблатами иреагирования по каналам однонаправленной связи и дистанционного управления?

Если человекдействительно обязан своим интеллектом главным образом способностямизготовления и использования орудий, то на основе какой логики мы лишаем егоорганов, так что он оказывается лишенным функций, безработным существом,вынуждены принимать лишь то, что Мегамашина ему предлагала автоматом в рамкахбольшой системы автоматизации. Что в действительности останется от человеческойжизни, если одна автономная функция за другой захватываются машиной илихирургически уничтожаются и, возможно, генетически изменяются, чтобысоответствовать Мегамашине?

человекприрода техника культура

2.Отчуждение от природы

Преодолениенатуралистического мышления еще не означает, будто человек понят как единствомикрокосма и макрокосма. Если человек выдернут из природной среды и помещен втехнизированный мир — это означает, что его макрокосмичность не уловлена и неосвоена. Человек в этом случае понимается не как животное, а как машина...

Одноиз определений человека как homo faber — существо, изготовляющее орудие,которое так распространено в историях цивилизаций, уже свидетельствует оподмене целей жизни средствами жизни. Логика машины противостоит логике жизни.Живая природа дарит нам смену естественных ритмов, где плодоношение замещаетпервоначальное цветение. Закат венчает философов она утратила своюуниверсальность, отделившись от духа. «Я» и мир оказались разъятыми,субъект и объект — противостоящими друг другу. Человек как бы вычленился изприроды и утвердился в условной оппозиции по отношению к ней. Сама природапревратилась в простой объект человеческого знания. Противостояние человека иприроды обеспечило множество поразительных открытий. Оно, в частности, привелок экспансии познающего разума, к рождению феномена техники.

Внедрениебэконовской точки зрения на природу в массовое сознание, которое исходило изтого, что научное знание есть не что иное, как техническая власть над натурой,имело далеко идущие последствия. Став нормой человеческой деятельности, этаконцепция оказалась величайшим со времени изобретения земледелия историческимсобытием не только в жизни человечества, но и в жизни всей планеты. Не случайномедленное накопление экологических изменений сменилось резкими сдвигами именнов эпоху Нового времени, когда в Европе и Северной Америке осуществился союзнауки и техники. В западной культуре сформировалась общность между теоретическими эмпирическим подходами к природной среде.

Доэтой эпохи наука по традиции оставалась аристократическим, интеллектуальным,созерцательным занятием, техника же оценивалась как второсортная, прагматическиориентированная ремесленная деятельность. Сохраняло свою актуальностьотмеченное еще Аристотелем взаимодействие между интеллектуальной и вещественноремесленной деятельностью человека. Внезапное проникновение науки и техники,вполне понятно, разрывало прежнюю установку культуры.

Однакобыло бы упрощением прослеживать в европейском сознании только эту тенденцию ине видеть постоянных контркультурных тенденций в ней. Уже в XVIII в.обнаружился углубленный, обостренный интерес к природе как некий противовесгосподствующей тенденции. Некоторые мыслители, в частности Руссо, выступилипротив технического оптимизма эпохи Просвещения и возвестили возвращениечеловека в лоно природы. Культурное самосознание технического человекаподверглось переоценке. Это нашло свое отражение в возрождении натурфилософскихувлечений, в попытке обосновать правомерность ее методологических установок.

Помнению Шеллинга, в природе царит упорядоченность всех движений, величайшаягеометричность. «Натурфилософия в качестве науки, противоположнойтрансцендентальной филосопроцесс от рассвета до гулких сумерек. Жизнь — вечноеколовращение, в котором вновь и вновь заявляют о себе „младая кровь“и увядание, жизнестойкость бытия и его закатные формы.

Когдаискусственный технический компонент возвышается над природноорганическим, этосимптом перерождения культуры. Между тем, сотворив надприродный мир, человекстал утрачивать естественные корни. Он устремился QKOC.UIOC артефактов. Природаоказалась растерзанной. Человек вдруг обнаружил в себе поразительный синдромразрушительности. Осознавая, что натура — его единственный очаг, он в то же времяначал жечь, испепелять, расщеплять, взрывать ее. В нем пробудились инстинктыпогромности, вакханальные страсти...

Миру своих истоков был полон таинств. Загадки всебытия рождали животворящие взлетыдуши. Но человеку мнилось: его разум способен исчислить и распознать этот мирбез волшебного остатка. Изобретя громоотвод, он счел прирученной молнию.Расщепив ядро, подумал, что ухватил первоначало материи. Разволшебствованиемира обескровило его. Он превратился в некий физический остов...

Научившисьпреобразовывать реальность, человек стал менять собственное окружение. Причем вфантастических ускорениях. На протяжении жизни индивид, отрекшись от природныхритмов, оказывается в только что рожденной и тут же исчезнувшейдействительности. Он примеривает к себе стили жизни, маски, фантомнуюобстановку. Но психика, погруженная в эти конвульсии, не выдерживает, даетсбои, вязнет в синдромах.

Нечеловек творит машины. Механизмы и технологии диктуют ему свои законы. И онтянется к искусственным структурам, потому что верит: пересотворенный мир,вздыбившийся над природой, окажется более комфортабельным, управляемым.Преодоление собственной природности ведет к эффекту зомбизма. Слово зомбизмпришло из западноиндийского фольклора. В системе магических верований негровВест Индии и Африки это — труп, оживленный и движимый колдовскими чарами.Словно завороженный, зомби проносит повсеместно искус небытия. В современномлексиконе зомби — это человек, живущий и действующий механически безжизненно ипо чужой воле. Часто используется как метафора технизированного человека.

Вовремена средневековья представления об искаженной природе человека какмикрокосма находили выражение в рассказах об инкубах и суккубах. Образмеханического живого существа воплощен в романе М. Шелли „Франкенштейн,или Современный Прометей“. Герой романа — молодой талантливый ученый,увлеченный проблемой оживления материи. Он создает уродливого гиганта, которыйненавидит своего творца и мстит ему за свое одиночество.

МаксимилианВолошин писал о Новом времени, когда „наедине с природой“ человек»как будто озверел от любопытства". В лабораториях люди пытались, послову поэта, выведать сокровеннейшие тайны. А что же в итоге? Природа, одурелаяот пыток, как сказано у Волошина, выдала кое какие секреты. Но человек накладывалтабу на все, что не было механизмом: на откровение, таинство, экстаз...

ФилософияПросвещения также создавала образ человека с искаженной микрокосмичностью. Вработе Генриха Гейне «Религия и философия в Германии» рассказываетсяоб изобретенной англичанином машине, которая в точности копировала человека.Эта машина приставала к своему хозяину с просьбой: «Дай мне душу!» Ноэтого хозяин сделать не мог.

Человексам взращивает в себе комплексы технизированного индивида, отлученного оторганики. Немотивированная жестокость, безверие души, дистрофия интуиции ичувств — таковы приметы преобладания технической формы над природой.Технизированный мир, мертвящая рутина бюрократии, деперсонификация — это чертыданного отлучения человека от природности.

Современнаякультура демонстрирует отчужденность от природы. Даже там, где, казалось бы,должна раскрываться спонтанность индивида, его сокровенная своеобычность винтимной жизни, господствует всеохватная рецептурность. Объект страстивоспринимается как вещь, как машина для получения удовольствия. Вообщеизначальный смысл этих слов перечеканен в социологическое понятие. Человек-машина- это метафора, некий образ. Отчужденный индивид, воплотивший в себепротуберанцы технической цивилизации, — вот что такое человек-машина.

Человек-машина- это запоздалое дитя рассудочной эпохи. Отпрыск абстрактной логики, презревшейполнокровие жизни.

Чадомертвящих цивилизационных структур. Плод технического сумасшествия. Человек-машина- следствие длительных культурных мутаций, явивших раковую опухоль, омертвениеее жизненных тканей. Он — неожиданный итог завершенности, открытости человека,одна из современных альтернатив человеческой эволюции.

Многообразиеи естественность ритмов человек-машина хотел бы подменить искусственной пульсацией,безжизненным шевелением, устремленным к окончательной остановке. Этот пунктназначения не имеет ничего общего с нирваной, где блаженство рожденовоссоединением с духом. Здесь всевластие распада, самодержавие смерти… Бытиеразвертывает себя в механических конвульсиях, предваряющих финальноераспыление. Жизнь оказывается торжествующей травестией смерти.

Ногде в природе можно отыскать аналог этих автоматических ритмов? Понятное дело,в феномене техники. Но она не упала с неба. Ей предшествовал некий вывихсознания, которое отвергло универсальность и полнозвучие бытия. Человек, послову поэта, разъял вселенную на вес и число. Освободил заклепанных титанов.Вселенная предстала перед ним как черный негатив. Прав Максимилиан Волошин,сказав, что точно так осознала бы мир сама себя познавшая машина.

«Небудет преувеличением сказать, — отмечал Н.А. Бердяев,- что вопрос о техникестал вопросом о судьбе человека и судьбе культуры». Техника, по егословам, становится последней любовью человека, и он готов изменить свой образпод влиянием предмета своей любви. Но что такое техника как феномен?Разгадыванию этой тайны посвятила себя возникшая в начале Х1Х в. философиятехники. Обычно ее рождение связывают с появлением книги И. Бекмана«Руководство по технологии, или Познание ремесел, фабрик имануфактур» (1777). Однако значительно чаще ее отсчет ведется от труданемецкого левогегельянца Эрнста Каппа (1808-1896) «Основные чертыфилософии техники» (1877), переизданного в ФРГ спустя столетие. Этот факткак раз и знаменует углубление интереса к философским проблемам техники, к осмыслениютрадиций и восстановлению преемственности идей в этой сфере исследований.

Вразвитии философии техники значительную роль сыграла русская религиознаяфилософия. «Технику можно понимать в более широком и в более узком смысле,- писал Н.А. Бердяев,- Techne значит и индустрия, и искусство. Техника значит — фабриковать, создавать с искусством. Мы говорим не только о техникеэкономической, военной, технике, связанной с передвижением и комфортом жизни,но и о технике стихосложения, живописи, танца, права, даже о технике духовнойжизни, мистического пути».

Скажем,йогу мы можем рассматривать как своеобразную духовную технику. Однако дляреализации йогической культуры не нужны никакие внешние приспособления. Здеськультура вырастает на органической основе и испытывает потребности вартефактах. Следовательно, противопоставление природы и культуры в целом носитусловный характер.

Парадокс,сопряженный с техникой, можно выразить примерно так: без техники невозможнакультура, ибо с ней связано само возникновение культуры. С другой стороны,окончательная победа техники в культуре, вступление в техническую эпоху влечеткультуру к гибели. Именно поэтому жажда возврата прошлого, тяга квосстановлению естественности так ощутимы в философии культуры. Сначала человекзависел от природы. Эта зависимость была растительно-животной. Затем возниклановая зависимость человека от природы, только другого вида — машинной природы.

Однаковоздействие техники на культуру не исчерпывается только негативнымивоздействиями на человека. Техника имеет космогоническое значение, через неесоздается новый космос. Человеку удалось вызвать к жизни, реализовать новуюдействительность. Это показатель безусловной мощи человека. Здесь можнодогадываться о творческом и царственном призвании человека. Но тут же ипоказатель его слабости, его склонности к рабству.

Технизациядуха, технизация разума может обернуться гибелью духа и разума. Техникаотрывает человека от земли, она наносит удар всякой мистике земли. Титанизмтехники прямо противоположен всякому пассивному, животно-растительномупребыванию в материнском лоне, в лоне матери земли. Так завершается, по сутидела теллурический этап в истории человечества. Но вместе с тем техника дает чувствопланетарности земли, радикально иное чувство земли, чем то, какое былосвойственно человеку в прежние эпохи.

Старыекультуры, подчеркивал Н.А. Бердяев в цитированной работе, овладевали лишьнебольшим пространством и небольшими массами. Такова была наиболее совершеннаякультура прошлого: в Италии в эпоху Возрождения, во Франции XVII в., в Германииначала XIX в. Это была культура аристократического типа. Но она была бессильна передогромными множествами. Это оказалось посильным технической культуре. Онаовладевает огромными пространствами и огромными массами. Все делается мировым,все распространяется на всю человеческую массу в эпоху господства техники.

3.Вражда или гармония?

Приопределении культуры нельзя исключить человека. Культуру, скажем, нельзя свестик преобразованной людьми природе, ибо в такой трактовке упускается из виду самчеловек. Традиционная культурология постулировала, что культура надстраиваетсянад естественно природным началом и в этом качестве противостоит ему. Отношениямежду культурой и природой, стало быть, выступают в основном как враждебные,непримиримые, ибо культура сковывает природные потенции человека. Сброситьоковы культуры означает в этой системе рассуждений вернуться к «не преобразованной»,«неокультуренной» природе.

Есликультура восходит к изначальному человеческому влечению, устремлению, порыву,то надо выявить данный импульс и соотнести его с наличной культурой. Правильноугаданный антропологический запрос может помочь сегодня в«исправлении» культуры, в устранении ее дефектов. Таким образом,антропологически ориентированные философы рассматривают отношения междуприродой и культурой в существе своем как невраждебные, доступные гармонизации.

Однакомногие другие мыслители трактуют отношения между природой и культурой в духевсе обостряющегося конфликта. Они полагают, что культура изначально враждебначеловеку и природе. Философы, следовательно, должны не проглядеть трагическиепоследствия, которые вытекают из этого антагонизма.

Покасоциальные связи между людьми были патриархальными, прозрачными, легкоконтролируемыми, рознь между природой и культурой не выявлялась и неосознавалась. Однако постепенно по мере усложнения общественных отношений,усиления диктата культурных норм над индивидуальным поведением непримиримостьмежду природой и культурой обнаруживается все с большей наглядностью.Инстинктивная сфера человека не выдерживает возрастающей нагрузки.Противостояние природы и культуры и вызвало к жизни те кошмары, о которых такобстоятельно пишут современные культурологи. Экологический кризис, ядерноебезумие, параноидность человеческого поведения они рассматривают как следствиеобостряющегося столкновения между природой и культурой.

Всвязи с этим в философии культуры обсуждается вопрос о том, как случилось, чтов истории человечества наметился поворот к отчуждению человека от природы.Некоторые исследователи полагают, что источник наших экологических проблем –иудейско-христианская вера в человеческое призвание, направленное на господствонад природой. Однако действительно ли данная концепция правильно трактуетбиблейскую веру в верховенство человека, или же, напротив, в действительностиВетхий и Новый Заветы выражают более просвещенное и более благородное отношениек природе?

Помнению американского культуролога Л. Уайта, «исторические корни нашегоэкологического кризиса» восходят к иудейско-христианской доктрине осотворении мира. В более специфическом смысле эти корни связаны с верой, чточеловек был сотворен по образу и подобию Божьему, что он причастен трансцендентностипо отношению к природе и что весь порядок мирового природного бытия был созданради человечества. В менее отдаленной истории корни кризиса обнаруживаются вслиянии науки с технологией, что окончательно произошло в Х1Хв., но верования,заложенные еще в Книге Бытия, а точнее, в ее активистской западнойинтерпретации, лежат в основе науки и техники, созданных именно на Западе.

Пословам Л. Уайта, победа христианства над язычеством явилась величайшейреволюцией сознания в истории нашей культуры. Мы все живем уже в«постхристианскую эпоху». Что же христианство говорит людям об ихотношении к природе, к жизненному окружению? Многие из мифов народов мира даютописание истории творения. Греко-римская же мифология в этом плане совершенноиная. Мыслители древнего Запада отрицали, как и Аристотель, что видимый миркогда-то имел начало. В их схему циклического понимания времени невозможноввести представление об истоках.

Резкийконтраст с этим воззрением являет христианство, которое унаследовало отиудаизма концепцию времени как линейного и неповторяющегося. Всемогущий илюбящий Бог шаг за шагом создавал тьму и свет, небесные тела, Землю со всеми еерастениями, животными, птицами и рыбами. Затем появился человек. Он дал именавсем животным, установив таким способом над ними свое господство. Богпредусмотрел и спланировал все это исключительно для пользы человека и чтобы онуправлял миром: всякая природная тварь не имеет никакого иного предназначения,кроме как служить целям человека.

Отношениечеловека к природе в христианстве определяется во многом тем, что он, как иБог, трансцендентен по отношению к миру. Полностью и непримиримо противостоядревнему язычеству и азиатским религиям, за исключением, возможно,зороастризма, христианство не только постулировало дуализм человека и природы,но и обосновало мысль, будто Воля Божья такова, чтобы человек эксплуатировалприроду ради своих целей.

Л.Уайт подчеркивает, что в эпоху античности каждое дерево, каждый ручей, каждыйводный поток, каждый холм имел своего genius loci — своего духа защитника. Этидухи были доступны человеку, хотя и очень не похожи на него: кентавры, фавны,сирены, наяды — все они являли собой двойственный облик. Прежде чем срубитьдерево, вырыть шахту, перекрыть речку, важно было расположить в свою пользутого духа, который владел определенной ситуацией, и позаботиться о том, чтобы ивпредь не лишиться его милости. Разрушив языческий анимизм, христианствооткрыло психологическую возможность эксплуатировать природу безгранично.

Изэтого рассуждения следуют важные мировоззренческие выводы. Христианское догматотворение,которое можно найти в начале всех символов веры, имеет особый смысл для нашегопонимания современного экологического кризиса. Бог дал людям через откровениеБиблию, Книгу Священного Писания. Но поскольку Бог сотворил природу, она тожедолжна нести в себе проявления божественной ментальности. Религиозноеисследование природы в целях лучшего понимания Бога известно как натуральнаятеология. В ранней церкви, а особенно на греческом Востоке, природа постигаласьпрежде всего как символическая система, через которую Бог обращается к людям иговорит: жизнь муравья — это поучение бездельнику о трудолюбии, поднимающеесяпламя — символ стремления души ввысь. По сути дела это художественное, а ненаучное видение природы.

Вчем Уайт усматривает ущербность нашей мировоззренческой установки? ВопрекиКопернику, для антропоцентрического видения весь космос все еще вращаетсявокруг нашего маленького земного мира. Вопреки Дарвину, мы в глубине души вовсене считаем себя частью природных процессов. Мы возвысились над природой,высокомерны по отношению к ней, хотим использовать ее для удовлетворениясобственных потребностей.

Еслиданный диагноз верен, то решение проблемы следует искать в религии. Мы должнызаменить христианство какой-то новой религией, такой, например, как дзен-буддизм.Еще один вариант. Возможно преображение нашей религии в духе панпсихизма св. Франциска,в соответствии с которым все живое и неживое на Земле имеет душу ипредназначено для прославления Создателя. Речь идет, по существу, о созданииновой этики, которая радикально изменила бы отношение человека к природе.

Однакодействительно ли христианство повинно в исторических корнях экологическогокризиса? Некоторые западные исследователи, назовем в частности Р. Атфилда,вступают в прямую полемику с Уайтом. Он отмечает, что в этой концепции естьлогические неувязки. Странно, к примеру, обнаруживать, что один и тот же подходобнаруживает себя не только в постхристианское время, но и в таких обществах,как Япония, которая никогда не была по-настоящему христианской.

Помнению Р. Атфилда, связь между наукой и учением о сотворении мира весьматесная. Вера в сотворение мира означает возможность естествознания, а вера вгосподство человека над природой подразумевает, что само господство — этогуманитарный долг. Многие столетия этим следствиям за редким исключением.

Междуприродой и культурой не существует вечного и постоянно обостряющегосяконфликта. Отбрасывая пасторальные, абстрактно идиллические представления обизначальной гармонии природы и культуры, важно сегодня разработать концепциюспасения органического и цивилизованного достояния человечества, гуманизироватькультуру. Отношение к природе осмысливается сегодня через экзистенциальныепредпосылки, через тайны и драматизм человеческого существования. Никем непридавалось должного значения, пока в начале XVII в. Ф. Бэкон не определил вявном виде связь между вероучением и западным отношением к природе.

Принятодумать, что с точки зрения Ветхого Завета природа не является священной.Создатель и его создание отличаются самым радикальным образом, более того,будет идолопоклонством обоготворять тварь, поэтому нет святотатства в том,чтобы считать все сущее ресурсами для блага человечества. Атфилд задает вопрос:как относиться к такому пониманию? И отвечает: действительно, библейские словао господстве человека дают известное основание так считать. С другой стороны,вера, что человек может правильно использовать природу, не оправдываетбезответственного отношения к ней.

Помнению Атфилда, традиционное представление, по которому в глазах Бога ценностьвсего созданного им, помимо человека, должна быть не иначе как инструментальнойи она скорее древнегреческого, нежели древнееврейского происхождения, не имеетоснований. Христианам стал известен Ветхий Завет, они имели возможностьувидеть, что в глазах Божьих различные существа, отличные от человека, обладаютсвоей, только им присущей ценностью. Уайт, следовательно, ошибся впредположении, что в соответствии с христианским вероучением человек долженсчитать природу сырьем для реализации собственных устремлений.

Можноуказать на такую интерпретацию веры в господство человека, согласно которойчеловечество призвано взять на себя управление природным миром, вверенным емуБогом, перед которым человек и отвечает за свое руководство. Австралийскийфилософ Дж. Пассмор уверяет, что такая трактовка является сравнительно недавнимвоззрением, возникшим (по крайней мере, среди христиан) лишь в XVII в. Вбиблейском господстве человека над природой нет деспотизма.

Всеэти мировоззренческие толкования отражают различные версии соотношения природыи культуры. Сегодня речь идет о том, чтобы создать новую экологическую этику.При этом в современных дискуссиях подчеркивается, что Библия явно или неявнонесет в себе многие из необходимых составляющих для выработки новогомировоззрения, основанного на заботе о сохранности всего живого.

Библиографическийсписок

1.ГуревичП.С. Культурология. — М., 2001.

2.Культурология/ Под ред. Г.В. Драча. — Ростов- н/Д., 1999.

3.ГуревичП.С. Философия культуры. — М, 1994.

4.ГуревичП.С. Социальный прогресс и философия техники Общественные науки. — 1988.- № 3.-С. 137.

5.БердяевН.А. Человек и машина // Вопросы философии. -1989.- №2.

6.УайтЛ. Исторические корни нашего экономического кризиса //Глобальные проблемы иобщечеловеческие ценности. — М., 1990.