Реферат: Платон

Реферат

по философии

ПЛАТОН

Платон

«Платон – это одна из личностеймировой истории, его философия – это одна из страниц мировой истории, оказавшихзначительнейшее влияние на духовное развитие и становление человека от самогосвоего возникновения и на все последующие времена» (Гегель).

«Наш сегодняшний язык имировоззрение сплошь пронизаны результатами античной науки» (Виндельбанд).

«Я бы сказал, наиболее точноевропейскую философскую традицию можно охарактеризовать так: она вся состоит изпримечаний к Платону» (Уайтхед).

Поосторожней, восхваляя традиции!Может, это не так уж и здорово – трубить о том, что за 2500 лет в принципебольше ничему не научился. Тем более, когда толком не установлено, что древнийгрек знал и умел, и – а это не одно и то же! – чего стоит мнение, котороесформировали себе о нем его современные ценители. Но трезвая проверка,очевидно, грешит против морали, если научная область решает оберегать своютрадицию как сокровище: «Один из прекраснейших подарков, который судьбасберегла для нас с древних времен, – это, без сомнения, труды Платона» – и,взвалив на себя эту высокую ответственность, совершенно не кажется себесмешной, постоянно извергая предупреждения о том, что блеск драгоценного камняможет померкнуть, если чей-то беспристрастный разум бросит на него испытующийвзгляд. А было ли бы, собственно, жаль такого клочка литературы, который отэтого приходит в негодность?

Но такая опасность философам негрозит. Практически на любой лекции о Платоне можно услышать восторженныйвздох: «Нужно (уметь) читать его в греческом оригинале». Потеря смысла припереводе якобы обретает громадные размеры. В чем этот смысл заключается и что внем могло быть утеряно в результате довольно безвредной процедуры перевода надругой язык – этого указывать уже не обязательно. Главное состоит в том, чтобыуже заранее объявить себя неспособным полностью понять смысл текста. Принявтакую позу, лектор дает понять: в тексте и за текстом стоит намного больше, чемон когда-либо воспроизводит. Эта основная догма интерпретации Платонавдохновила экспертов на то, чтобы различать у него тайную и явную философию.Явное – это его труды, всё, что он написал и что от него осталось. Но как разэто якобы не является сутью его философии. Истинная же суть – возникает вопрос,в чем она состоит – это то, чего он не написал!

В диалоге «Политик» собеседникидобросовестно трудятся над вопросом о том, что такое человек, и ко всеобщемуудовлетворению в конце концов приходят к выводу, что человек – это «двуногоеживое существо без перьев». Искал Платон разницу между человеком и животными, анашел ощипанную курицу, которую весельчак Диоген перекинул его сторонникамчерез забор академии. И это еще один из самых лучших примеров, ведь тут диалогхотя бы заканчивается положительным результатом. В большинстве же случаев трудыоказываются бесплодными, что, как известно, принесло Сократу репутацию великогофилософа. – Зачатки суждения обладают всеми признаками теоретическойбеспомощности.

И если уж мыслитель знаменит своимиметафорами! Как будто этот способ мышления не говорит о слабости втеоретическом определении! Лишь только требуется суждение о чем-либо – тут желюди напрягают свою фантазию, чтобы заменить недостающее определение воззваниемк другому представлению. О чем говорит знаменитая пещерная метафора?Непосредственное наблюдение имеет дело с тенью вещей, а не с самими вещами.Чтобы понять, что представляют из себя сами вещи, нужно постичь их идею, ихобщую природу. Стало быть, наблюдение и познание – это две разные вещи. Но ведьименно поэтому глупо упаковывать познание в образ, который опять приравниваетего к наблюдению: познавая вещи, мы, дескать, наблюдаем их самих, а не их тени.Кто продолжает мыслить в том же духе, сразу приходит к абсолютно неверныммыслям: познание уже не имеет у него ничего общего с содержанием наблюдения, авращается в совершенно ином, отдельном мире. Познание – это своя собственнаяимперия, которая не имеет ничего общего с вещами, какими они известны изнаблюдения. И одновременно идеи являются, дескать, их общей природой. Так чтопоявляется необходимость в соотнесении: идеи – это что-то одно, вещи – что-тосовсем другое. Платон тут тоже толком не знал, как ему дальше быть. Он говорит:вещи имеют свою «долю» в идеях. На 50% или как? Все это безобразие – это, междупрочим, Платоново учение об идеях. Причем, участники диалогов вполне отдаютсебе отчет в недостатке этого способа мышления – думать образами. К примеру, в«Теэтете» выдвигается следующее утверждение: познание – как восковая дощечка;печать, которую на ней ставят и оттиск, который на ней остается – это какдействительность и познание. В итоге все очень долго рассуждают уже не опознании, а о метафоре, но тут кого-то осеняет: в познании существует разницамежду правильным и ошибочным, оттиски же не могут быть правильными илиошибочными. Так что познание – это все- таки не то, что восковая дощечка. Но,так как ни один из собеседников не может предложить ничего лучшего, вопросопять остается открытым. То, что принято хвалить как диалектику Платона,говорит по сути дела о безнадежном душевном состоянии этого мыслителя: онблуждает в противоречиях, не в силах их разрешить. Это относится как раз к темдиалогам, которые считаются наиболее глубокомысленными. Возьмем, к примеру,«Парменида». Какой-то тип является с утверждением: всё есть бытие. Тогда всё –это одно и то же, бытие то есть, и все отличия, существование в мире различныхвещей, которые к тому же порой изменяются, – все это лишь видимость и сплошнойобман. Тогда, конечно, является следующий тип и спрашивает: а что естьвидимость? Небытие? Но ведь тогда бы ее не было. Так что все-таки бытие. Тоесть, сначала все бросается в один котел – бытие, а потом собеседникиудивляются тому, что ничего не могут друг от друга отличить. Очереднойзаменитель знания. Кто ничего не знает, тот обходится общими понятиями, которыене содержат ничего определенного, но с помощью которых якобы можно всеобъяснить. Недаром все это подается в форме диалога, что тоже вряд ли являетсяпризнаком научности. Не за каждой глупостью признается право – мнения должныбыть аргументированы. Поэтому происходит взвешивание доводов за и противимеющихся представлений. Но объективное происхождение обсуждаемой вещи, очевидно,еще не выявлено – ведь иначе бы наступил конец всей этой возне.

*

А в остальном, ничего страшного вэтом не было – в том, что древние греки ничего не знали. В своемрабовладельческом обществе они и без знаний прекрасно обходились. Их первыенаучные изыскания были вызваны вовсе не жаждой знаний. Иначе у них имелись бывсе основания для недовольства тем, чего они достигли в теории, и они несчитали бы признаком мудрости тот факт, что старому Сократу периодическиудавалось доказать, что его современники имеют столь же мало понятия очем-либо, сколь и он сам. Потребность в общепринятости – вот что двигалоПлатоном и его командой. Мудрецом в диалогах выступает вовсе не тот, ктоособенно много знает и от которого другие могут, следовательно, ожидатьдельного разрешения их вопросов. Личность Сократа скорее воплощает в себеповеление: «Придите к согласию об общепринятом определении!» Кто обращается стакой речью, сам никакого определения не предлагает. Он не стремится добитьсясогласия посредством знания. Сократ вмешивается совершенно не по делу в любойспор о мнениях: когда Платон выкладывает имеющиеся представления своеговремени, то Сократ сталкивает их, выявляет их противоречие друг другу и этимопровергает. Таким образом, он не проверяет и не опровергает ни одного изутверждений, а говорит о несоблюдении критерия общепринятости. Если имеютсяразногласия и покуда они имеются, ни за одним из мнений не должно признаватьсяправо. Сократ не говорит: знание приводит к согласию, он рассматривает согласиекак критерий знания. Он не требует доказательства правильности утверждения, онтребует того, чтобы приверженцам одного из мнений удалось убедить оппонентов всвоей правоте. Таким образом, с одной стороны, он требует меньше, чем знаний:ведь необходимо всего лишь заручиться согласием своих противников, а это такоеискусство, которое не имеет ничего общего с вопросом о соответствиидействительности. С другой стороны, он требует больше, чем знаний: ведь еслилюди совершенно не по теоретическим соображениям настаивают на ошибочныхпредставлениях, то и самое красивое доказательство не поможет. Философыссылаются на якобы имеющуюся у каждой стороны волю к согласию и в то же времяявляются единственными носителями этой воли. Ведь как раз потому, что эта воляк согласию имеется не у каждой стороны, философам приходится к нему призывать.Поэтому их ремесло насквозь лживо. Именем ложного утверждения: «У нас у всехобщая цель» они оспаривают право на существование любого мнения, о котором недостигнуто согласия.

*

По-настоящему философскоеглубокомыслие начинается там, где это притязание на волю к согласию уже неимеет ничего общего с существующей отдельно от него вещью, а только само ссобой. И это происходит тогда, когда – как, собственно, и во всех диалогахПлатона – речь заходит об истинном, хорошем и прекрасном. В этих идеяхпотребность в общепринятости создала себе свои собственные фиктивные предметы:Истинное очень сильно занимает Платона и всех последующих философов. Таксильно, что познание о чем-нибудь они совершенно теряют из виду. Речь у нихидет не о том, соответствует ли предмету то или иное суждение, т.е. является лионо истинным. Они не занимаются также выяснением истин о чем-либо, а полностьюотдаются идеалу. Сколько должен знать человек, говорящий: «Истина для меняпревыше всего»? Нуль! Но кое-что он все же сообщает. Он становится на защитуидеала согласия – идеала, который может существовать лишь на базепротивостоящих мнений. По ту сторону предметных расхождений во взглядах; по тусторону вопроса о том, чье мнение и почему является верным или ошибочным; и безвсякой проверки, кто чего добивается, защищая свое мнение, одно признаетсянесомненным: что все участники стремятся своими взглядами служить истине. Изпредметных расхождений во мнениях и из упорства, с которым люди на нихнастаивают, следует, однако, совершенно иной вывод: что тут определенно имеютсяконкурирующие интересы, чьи носители стараются себя оправдать, относясь приэтом довольно безразлично к разнице между истинным и ложным, – так же, как ифилософы, когда они объявляют истину общей целью всего человечества. – Своемусобственному противоречивому утверждению философы придумали даже специальноеимя: хорошее представляет собой первичную цель, объединяющую всех людей,являющуюся идеалом конкурирующих интересов. Эти интересы хотя и не остаются дляфилософов неизвестными, но они им безразличны. Поэтому, по ту сторону всехпрактических разногласий, из-за которых люди друг на друга нападают, философыпостулируют общую конечную цель всех целенаправленных поступков; общийзнаменатель противостоящих стремлений. Но по ту сторону того, чего люди хотят,они не хотят ничего. Так что, с одной стороны, общий знаменатель остаетсяпустым, идеал совместной цели без содержимого, ведь оно как раз оспаривается. Сдругой стороны, люди получают от философов конечную цель своих стремлений,предстающую перед ними как обязательство. Без всякой проверки на разумностьхотя бы одного желания, без какой-либо критики хоть одного стремления философывидят необходимость в опровержении. Для этого им нужно лишь подвергнутьпретящее им желание проверке на то, устраивает ли оно выдуманное ими обществопо интересам. – Тут, однако, возникает вопрос, почему человек должен хотетьхорошего, если его интересам оно противоречит. И здесь философы опять явновысказывают противоречивость своего утверждения: раз уж надо хотеть хорошего –значит, нужно уметь представить его себе как воплощение хорошего душевногосостояния: прекрасное.

В духе этих трех излюбленныхфилософских идей, т.е. с уверенностью, что именно эти цели объединяют всечеловеческие порывы и стремления, затеваются впоследствии прекраснейшиедискуссии. И это происходит так: идет, к примеру, попойка (греч.: симпозион), иее участники беседуют о любви. Тут, конечно, каждый находит, что сказать: укого это на данный момент с кем. Именно так и начинается Платонов диалог. Но мыимеем дело с философами, так что этим все не ограничивается. Высокие ценителихорошего, истинного и прекрасного мгновенно переходят к делу: Разве любовь ненуждается в прекрасном? Дурное любить нельзя. Значит, прекрасное. – Непременно,о Сократ! – А разве хорошее не прекрасно? – Значит, и хорошее. – А разве дляпознания хорошего мы не нуждаемся в истине? И т.д. Разговор ни о чем.Поклонники хорошего, истинного и прекрасного затевают адскую перепалку: Недолжны ли мы принять сторону дурного, плохого и ложного? – просто чтобызаверить друг друга в том, что во всем желают только хорошего, и добиться этимпризнанием окончательного успеха, затащив своих молоденьких учеников в постель.

*

Клятвенное утверждение осуществовании воли к согласию, проживающей по ту сторону всех возможныхрасхождений, проистекает от практических спорных вопросов, которые не могутбыть разрешены по существу; ведь иначе бы наступило согласие в деле, а не по тусторону дела. И это утверждение приводит к лживому обхождению с этимивопросами, так как обязывает спорящие стороны к фиктивной общей точке зрения.Этот философский номер возник оттого, что политические отношения в древнихАфинах стали предметом спора. Общеупотребительное суждение об этом звучит так:нравственные устои были подорваны, конституции постоянно менялись,неуверенность ширилась, вызывая потребность в теоретическом разъяснении, – час,когда родилась философия.

II. Платон и государство

В древних Афинах велась борьба завласть и за участие в ней. Отношения были не настолько однозначными, чтобыполитическая власть совпадала с интересами правителя. Посредством войнправители попали в зависимость от прежде подчиненных сословий. И эти сословия помере роста их значимости для власти предъявляли к ней требования. На повесткедня стоял вопрос: существует ли власть и ведутся ли войны ради богатстваправителей и их родни – или же богатство существует для того, чтобы вестивойны. Этот вопрос был какого угодно, но только не теоретического характера.Противостоящие стороны бодро разбивали друг другу головы, чтобы разрешить его всвою пользу. Тут появляется Платон и вмешивается в спор со страннымутверждением: «Все мы хотим одного, хорошего то есть. Так давайте разберемся, вчем заключается хорошее, и таким образом по существу разрешим этот вопрос».Однако такое начало этого диалога, – называется он «Горгий», – приступает квопросу отнюдь не по существу. Существом вопроса якобы являются общие интересыспорящих сторон. Однако их не существует. Ведь участники спора как раз пытаютсяразрешить противоречие своих интересов. Но в чем это противоречие заключается,Платона не интересует. Слово берет аристократ Калликл, настаивая на прежнихотношениях: «Хорошо то, что приносит пользу власть имущим». Такое честноезаявление в принципе заслуживает столь же честного ответа: «Это хорошо длятебя, но плохо для меня!» И на этом разговор бы закончился. Но мы опять жесреди философов, так что беседа принимает иное направление. Сократ призываетсвоего оппонента к ответу, требуя доказательства того, что то, что хорошо дляКалликла, является хорошим вообще. Окажись Калликл чуть умнее, он бы ответил:«Дорогой, ты отстаиваешь такую точку зрения, которая оспаривает любые интересы.Что значит «хороший вообще»? Даже сапожник производит лишь обувь, ане хорошее вообще. Хорошее несовместимо ни с какими интересами, оно само ни длячего не хорошо. Так зачем же нужно вставать на эту позицию?». Он мог бы ипродолжить: «У меня такое чувство, что ты призываешь меня к лицемерию. Я,конечно, мог бы тебе ответить: «Когда правитель счастлив, то это хорошодля всех, поскольку тогда он не срывает свое плохое настроение наподчиненных». Но лицемерие – это не моя, а твоя специальность. Ты вмешиваешьсяв спор. Но не заявляешь честно, что тебя не устраивает, а ссылаешься нафиктивные общие интересы». Однако Калликл дает себя осрамить – и как всегда,когда в диалогах Платона какой-нибудь тупица приходит в растерянность, этослужит доказательством правоты Сократа. И поэтому ему предоставляется праворазъяснить, что имеется ввиду под хорошим: позиция, отрицающая любые личныеинтересы и признающая лишь то, что дает себя истолковать как службу ифункциональную составную часть воображаемых общих, высших интересов. Своихоппонентов Сократ спрашивает: «Для чего хороша твоя выгода?» – и, сообщив, чтовыгода, собственно, в общем ни для чего не хороша, приходит к результату,провозглашенному уже заранее: хорошее заключается в том, для чего каждый хорош;т.е. каждый должен выполнять свою функцию в государственном целом – на томместе, куда его занесла судьба: раб в качестве раба, политик в качествеполитика, архитектор в качестве архитектора и т.д. Таково античноепредставление о справедливости. Оно настаивает на радикальном разделении праваи пользы, причем по той причине, что право совпадает с пользой дляаристократов; поэтому для подчиненных важно лишь нести свою службу. Античноеучение о добродетели – соответствующий этому расизм сословий. Добродетель – этото, в чем каждый хорош, а хорош тот, кто является таким, каким он должен бытьсогласно своему сословию: воинам полагается храбрость; тем, кто создаетбогатство, – благоразумие, т.е. искусство сдерживать свои желания; а правящим –мудрость, которая им нужна, чтобы содержать в порядке все, что приносит имслужение сословий.

*

Платонова идея государства сталаодной из величайших абсурдностей европейской духовной жизни, которую философияпородила в первой же главе своей истории. С одной стороны, эта идея отражаетпрактически законную точку зрения греческого аристократа, который, естественноисходя из того, что его частные интересы совпадают с интересами государства, непризнает никаких других частных интересов и рассматривает общество, подчиненноеего господству, как функциональное целое, существующее для приумножения егобогатства и делящееся согласно необходимым для этого службам. С другой стороны,Платон относит все эти службы отнюдь не на счет этих решающих интересовправителя, ради которых они только и существуют, а на счет общих интересов,которых в греческом государстве и в борьбе за власть в нем не существовало.Позиция Платона называлась: королевство философов. Аристократы должныосуществлять политическую власть, но не в своих интересах, а ради философскойидеи. Для этой цели он хотел сделать из них чокнутых философов, воспитывать ихмузыкой и математикой, – что еще вполне бы получилось, – но прежде всего онхотел отказать им в собственности и женах, дабы не дать им преследоватьсобственные интересы, а значит и спорить – но свою власть они имели правосохранить. Для чего, собственно? Вместо того, чтобы использовать свою властьдля себя, они должны были с ее помощью внедрить точку зрения, котораяоспаривает их интересы. И все это лишь для того, чтобы привести к власти идеюхорошего.

Но это для властителей было ужеслишком! При всей своей любви к философии – знатные и могущественные фигурыукрашали себя тогда символами мысли, правители зачастую сами имели философскиеамбиции, для развлечения, понятное дело, и для того, чтобы истолковывать своиинтересы в свете хорошего, истинного и прекрасного, а власть, которую ониосуществляли, рассматривать как искусство правления, к которому способны лишьмудрецы, – это отношение власти и мысли, в котором мысль возвышает власть, придаваяей видимость умственной деятельности, – это все же совсем не то, как еслиложная видимость, что властью правит мысль, должна стать реальностью, ифилософы претендуют на власть. Платон, сам происходивший из благородного дома,и которого философская дружба соединяла с сицилианским потомком правителейДионом, дошел до того, что разработал для сицилианского короля конституцию, вкоторую включил свои государственные идеи, выраженные в «Политее». В силу этаконституция так никогда и не вступила. Мудрый король просто не мог смириться смыслью.

*

Смена декораций. Словно говоря: «Мыне ответственны за наше мышление», современные мыслители по традиции ссылаютсяна исторические «источники», которым они, дескать, обязаны своим ремеслом. В тоже время они относятся крайне независимо к той исторической необходимости,которой считают себя подчиненными. Какую точку зрения Платон «обосновал» и внаше время отстаивает – это решают все же они со своими мерками. И ревностноследят они за тем, чтобы какие-нибудь «лжепророки» не воспользовались ихродоначальником.

III. Современные мыслители и Платон

Очевидно, ссылка на приверженцаантичного рабовладельческого общества облагораживает демократические порядки неменее, чем преданную им науку. Все хотят не просто предложить более или менеедельную мысль, но и внести свой вклад в воображаемую значимость 2500-летнейевропейской традиции. Тут, однако, становятся заметны определенные разногласияс тем, что демократический разум сегодня считает ответственным мышлением. Тогданаступает глубокая тоска по утраченной невинности философии. Как хотелось быстоль же «наивно» и беспристрастно клясться в единстве истинного, доброго ипрекрасного, как это делалось тогда! Как прекрасны были идеи о тождествах«знание = добродетель» и «мысль = власть»! Но, к сожалению, минули те времена,когда можно было так философствовать.

*

С тех пор, как появилась настоящаянаука, философы видят необходимость в полемике против знания. Никто не долженвоображать, что его понимание, его знание поможет в разрешении вопроса: «Чтоделать?» Так возникает странный феномен. Рядом и отдельно от настоящих наук – ив то же время в чине самостоятельной науки – существует при университетахкоманда, которая, как если бы идею науки еще нужно было изобрести, все еще работаетнад вопросом: «Что есть познание?»; и которая в результате всех своих усилийвсе так же приходит к апории, приписываемой древнему Сократу: что нельзя знатьничего, кроме того, что ничего не знаешь. И это в эпоху атома! Признание внезнании становится от этого несколько лживым. Все-таки есть разница, когдадревний грек констатирует отсутствие знания у себя и у своих современников,путая воззвание к благоразумию в моральных вопросах с наукой, или же когдасегодня из незнания делают закон человечества и обязывают существующую науку кскепсису. Когда кто-то в наше время пропагандирует диалог как метод отысканияистины, то он обязывает мыслящих людей оставлять теоретические вопросыоткрытыми.

Эта полемика против знания проходитсо ссылкой на Платона, но столь же часто и как отрицание Платона – тут вочередной раз становится заметно, что современные мыслители черпают у своихпочитаемых прародителей: то, что хотят. Так, Платон появляется в книге о«врагах открытого общества», преследование которых теоретик науки Поппер,очевидно, считает своей задачей. На вкус Поппера, Платон создал своими«совершенными вечными идеями» почву для неверного мнения, что с помощью наукиможно ответить на вопрос, чем руководствоваться в практических делах. И это онотождествляет с недемократическими убеждениями. Из этого, правда, нельзяпочерпнуть знаний о Платоне: как-никак, он все-таки не смог ознакомиться сзападной демократией наших дней и ее духовной жизнью. Зато это дает интереснуюсправку о самосознании современного теоретика науки: не имея никакого понятия одемократии и толком не рассмотрев ни одну Платонову мысль, он уверенноопределяет любое мышление, претендующее на знание, как недемократичную позицию.По причине своего пристрастия к демократическим порядкам, в которых действительноникто не имеет права ставить что-либо в зависимость от своих знаний, Попперпропагандирует незнание как духовную добродетель.

*

Учитывая любовь философов к духуподчинения, нельзя понимать их критику тождества «знание = добродетель» каккритику программы добродетели. Они все же настаивают на том, что моральсоответствует здравому смыслу и должна соблюдаться. Современные мыслители«выводят» мораль прямо из своего скепсиса: «Поскольку знание не даетуверенности, то мы нуждаемся в этическом фундаменте». Или: поскольку знаниеуверенности не дает, то незнание дает необходимую моральную убежденность. Воттак эти скептики с абсолютным догматизмом выдают все ту же старую ерунду: одобре, которое нужно делать, о рассудительности и чести, о благодарности идружбе. Причем в виде обязательства, соблюдение которого не должно бытьвопросом лучшего понимания. Поэтому современные философы предпочитают равенство«мысль = власть» скорее в обратном порядке: они считают, что власть – это оченьразумно, ведь кто-то же должен справляться с вредным духом, со злом, с людьми,наделенными волей и разумом.