Реферат: Научные революции

Федеральноеагентство по образованию

РоссийскойФедерации

Уральский государственный университет им. А. М.Горького

Факультет философии

Кафедра онтологии и теории познания

Научные революции

Исполнитель: студент II года магистратуры

химического факультета Вигоров Алексей Юрьевич

Содержание  …………………………………………………………………………………….2

Введение  ………………………………………………………………………………………..3

1.Концепция развития научного знания Т. С. Куна   ………………………………………...4

2. Философские аспекты научных революций  ……………………………………………..14

3. Глобальные научные революции: от классической к

постнеклассической науке   ……………………………………………………………….18

4. Революции в советской науке  ……………………………………………………………..23

Заключение   ……………………………………………………………………………………38

Список использованной литературы   ………………………………………………………..46

С конца XIX до середины XXвеков в науке происходят радикальные изменения, связанные со становлениемнового неклассического естествознания. Внимание философов и методологов наукиобращается на поиск нового обоснования и на переосмысление статуса научногознания и познания – ведь человеческое познание по сути сводилось к научному. В20-30-е годы XX в. господствующим течением в западнойфилософии становится логический позитивизм или неопозитивизм. Его основная цель– построение для эмпирической науки нейтрального (то есть не навязывающегопредвзятых интерпретаций) языка описания фактических «положений дел», так чтобытеоретические положения можно было бы выводить по самым строгим логическимзаконам из протокольных предложений опыта, а предсказания теории подтверждать(верифицировать) обращением к наблюдению и эксперименту. К 60-м ХХ в. годам всеболее очевидной стала невозможность полной, окончательной верификации иабсолютно чистого языка наблюдения. Возник постпозитивизм, родоначальникомкоторого выступил Карл Поппер (1902-1994). Главным критерием научности К.Поппер считал фальсификацию, т.е. принципиальную возможность опровергнуть(фальсифицировать) любое научное утверждение или научную теорию в том случае,если будет выявлено расхождение их предсказаний с эмпирическими, опытнымиданными. В результате «фальсификации» вероятность того, что альтернативнаягипотеза, утверждение или теория правильны, будет повышена, и, тем не менее,они тоже не могут быть полностью доказанными и впоследствии пройдут процедуруфальсификации наряду с новыми альтернативными. В полемике с К. Попперомсформировались взгляды Т. Куна (1922-1995) и И. Лакатоса (1922-1974),концептуальное творчество которых олицетворяет собой вершину критическогорационализма и поздней позитивистской мысли вообще [1, с. 3-4].

Сходство позиций Т. Куна и И. Лакатоса определяется рядом общих черт.Среди них есть такие, как утверждение принципиальной теоретической«нагруженности» эмпирических фактов, стремление опереться на историю науки какна эмпирическую основу методологии, смещение центра внимания со структурынаучного знания к его развитию, отказ устанавливать жесткие границы междунаукой и «не наукой», признание существенной роли социокультурных факторов впроцессе замены тех или иных господствующих научных представлений новыми.

При подготовке данного реферата в качестве главных источниковиспользован  основополагающий труд Томаса Куна «Структура научных революций»[2], глава о научных революциях в книге видного отечественного философа В.С.Стёпина «Теоретическое знание» [3], а также опубликованная в сети Интернеткнига отечественного ученого В.А. Леглера «Научные революции при социализме»[4]. Указанная книга имеет в большей степени социологический, а не философскийхарактер. Тем не менее, в ней весьма подробно и доказательно изложены проблемысмены научных парадигм в советской науке. Рукопись книги В.А. Леглера появиласьк 1985 г., а книга всё еще не опубликована. Краткие извлечения из этой книги иее отдельные положения напечатаны в различных журналах и сборниках [5 — 9].

Ссылки на источники в данном реферате оформлены принятым у химиковспособом – цифры в квадратных скобках обозначают источник и страницу. Списокисточников приведен в конце реферата.

1. Концепция развития научного знания Т.С. Куна

«Нормальная наука», по Т. Куну, – это исследования, прочно опирающиеся напрошлые научные достижения, которые уже признаны определенным научнымсообществом «как основа для его дальнейшей практической деятельности» [2, с.34]. Такие признанные всеми научные достижения, которые в течение определенноговремени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений, Т. Кунназвал «парадигмами» [2, с. 17].

Накопление фактов в период зарождения и самого раннего развитиякакой-либо науки «обычно ограничивается данными <…>, находящимися наповерхности» [2, с. 40-41]. Образуется некоторый фонд фактов, часть из которыхдоступна наблюдению и простому эксперименту, а другая часть заимствована из ужесуществующих областей практической деятельности. Такой способ накопления фактовдавал весьма путаную картину, что можно видеть на примере энциклопедическихработ Плиния и естественных «историй» Фрэнсиса Бэкона. «На ранних стадияхразвития любой науки различные исследователи, сталкиваясь с одними и теми жекатегориями явлений, далеко не всегда одни и те же специфические явленияописывают и интерпретируют одинаково». Впоследствии такие расхождения взначительной степени исчезают. Это «обычно вызвано триумфом одной издопарадигмальных школ» [2, с. 42]. «Когда в развитии естественной наукиотдельный ученый или группа исследователей впервые создают синтетическуютеорию, способную привлечь большинство <…> исследователей, прежние школыпостепенно исчезают» [2, с. 44-45]. «Принимаемая в качестве парадигмы теория должнаказаться лучшей, чем конкурирующие с ней теории, но она вовсе не обязана (ифактически этого никогда не бывает) объяснять все факты, которые могутвстретиться на ее пути» [2, с. 43]. «Парадигмы приобретают свой статус потому,что их использование приводит к успеху скорее, чем применение конкурирующих сними способов решения некоторых проблем, которые исследовательская группапризнает в качестве наиболее остро стоящих» [2, c. 50].

«Нормальная» наука, по Т. Куну, представляет собой совокупностьисследований на основе неизменной парадигмы. Она характеризуется кумулятивнымразвитием, т.е. прибавлением новых знаний к уже имеющимся. Частичногоразрушения предшествующих знаний (как при научной революции) в нормальной наукене происходит.

Замечу сразу, что представление о «нормальной» науке  философскипротиворечиво. Даже априори его следует считать неточным и с точки зрениятеории систем, так как при изучении даже таких «простых» процессов, как росторганизмов, органов и даже клеток, наряду с типами развития, для которыххарактерна неразделимость роста и формообразования (рост плодов тыквы, листьевнекоторых растений), есть типы развития, где рост и формообразования разделены(развитие слизистых грибов) и на первый план выступает противоречивостьпроцессов роста и развития [10]. Динамические закономерности наукометрии [11]свидетельствуют о том, что процессы роста и развития науки ничуть не менеесложны и не менее противоречивы.

Представление о «нормальной» стадии  развития какого-либо научногонаправления сомнительно и с точки зрения к.п.д. этой стадии, так как едва листоит спорить, что «важнее» в войне – медленное позиционное «топтание» войск,«окопная война» или «Брусиловский прорыв». Это понятие может быть отнесено(причём «в первом приближении») лишь к небольшим участкам картины, отражающейход науки. Как пишут науковеды, «наука всегда была современной, она всегдаросла взрывным порядком, приобщая к себе все большую часть населения, онавсегда была на грани революционной экспансии. Учёные всегда чувствовали себя пловцамив безбрежном море научной литературы, которая в любое время, в любоедесятилетие увеличивалась всё тем же темпом» [12, с. 295-296]. Внешне «простойрост науки по экспоненте не может служить основой для объяснения перехода отмалой науки к большой» [12, с. 297]. Д. Прайс считает [12, с. 301-308], что«сам этот “нормальный” закон экспоненциального роста <…> представляет вдействительности весьма ненормальное положение вещей. В реальном мире не бываеттак, чтобы вещи росли и росли до бесконечности. Экспоненциальный ростпостепенно приближается к какому-то пределу, процесс замедляется иостанавливается, не достигая абсурдных значений. Эта функция, которая болееполно отражает реальное поведение тел, также хорошо известна как логистическаякривая, которая дана в нескольких различающихся математических формах.<…>  Логистическая кривая ограничена нижним значением, или “полом”(исходным значением параметра, обычно нулем), и верхним значением, или“потолком”, за пределами которого рост не может продолжаться обычным порядком».На полпути между «полом» и «потолком» начинается перегиб, темп роста падает.Такая зависимость отражает рост бобового стебля, объёма продукциитехнологического сырья (угля, металлов), числа университетов в Европе,километража железнодорожной сети, рост энергии ускорителей (генераторов,циклотронов, синхротронов), рост числа известных химических элементов и т.д. Впериод «насыщения» логистическая кривая ведет себя по-разному, обычно испытываярезкие колебания. В некоторых случаях эти флуктуации затухают, логарифмическиприближаясь к максимуму. Иногда «оборванная кривая повисает в воздухе». Но вряде случаев (если, например, совершен технологический прорыв и возникли новыеметоды ускорения), происходит эскалация: «подобно фениксу, из пепла старойлогистической кривой возникает новая кривая» [12, с. 305]. Такое несколько разслучалось в процессе роста числа известных химических элементов по мереразработки и появления новых методов  (например, в связи с искусственнымсозданием элементов трансурановой группы), с кривой роста энергии ускорителей всвязи с появлением новых методов ускорения. При  формальном подходе к такимсистемным закономерностям, которые (как, например, старение научных и методик итехнологических приёмов), наверное, отражают также и диалектическиезакономерности, можно причислить экспоненциальную фазу развития какой-либо изнаук к «нормальному» ее периоду, а реорганизацию науки, резкие флуктуациилогистической кривой у точки перегиба – считать «революционной». Однако процесспознания и развития общественного сознания противоречив и, к сожалению, внекоторых условиях и по некоторым направлениям, по-видимому, обратим. Потому-томы оказались современниками настойчивых попыток реанимации и навязыванияреакционных и антинаучных воззрений, вынырнувших из глубин прошлого (изсредневековья и первобытного общества) – астрологии, разнообразных верований,колдовства, а также многочисленных и часто невежественных имитаций науки имедицины непрофессионалами (как, например, попытки математика Фоменко«перекроить» отечественную историю, телевизионные опыты Кашпировского надменталитетом россиян, попытки историка Г. «объяснить» этнические процессы«психическими мутациями» и влиянием космических лучей).

Цель «нормальной» науки, по Куну,  не требует предсказания новых видовявлений, поскольку явления, которые не соответствуют парадигме, часто вообще нерассматриваются. «Учёные в русле нормальной науки не ставят себе цели созданияновых теорий, обычно к тому же они нетерпимы и к созданию таких теорий другими»[2, c. 50-51]. Исследования направлены на разработкутех явлений и теорий, существование которых парадигма заведомо предполагает.Результаты научного исследования, проведенного в рамках парадигмы, обычнорасширяют область и повышают точность применения парадигмы [2, c. 64].

Научное сообщество, овладевая парадигмой, получает критерий для выборапроблем, которые могут считаться в принципе разрешимыми в рамках принятойпарадигмы. Задачи, вовлекаемые в изучение, сообщество ученых признает научнымии (или) заслуживающими внимания. Другие задачи и проблемы отбрасываются какметафизические или относящиеся к компетенции другой дисциплины, иногда всеголишь потому, что научное сообщество не считает их важными. В этом случаепарадигма может изолировать научное сообщество от проблем, даже социальноважных, «поскольку их нельзя представить в терминах концептуального иинструментального аппарата, предполагаемого парадигмой» [2, c.65-66]. Вполне возможно, что и здесь участвуют механизмы и элементы моды,конформизма, демагогии, некритического принятия на веру правдоподобных или«авторитетных» «объяснений», концепций и теорий, каковые в советские временанередко называли «учениями».

И всё же явления, о существовании которых никто не подозревал,открываются одно за другим. Выдвигаются в корне новые теории. Эти события, помнению Т. Куна, не являются событиями изолированными, а бывают достаточнодлительными эпизодами с регулярно повторяющейся структурой [2, c. 84].

Открытие начинается с осознания аномалии, то есть с установления тогофакта, что «природа каким-то образом нарушила навеянные парадигмой ожидания,направляющие развитие нормальной науки. Это приводит <…> к более илименее расширенному исследованию области аномалии» [2, c.84]. Такой процесс может подталкивать парадигмальную теорию на приспособление кновым обстоятельствам, чтобы  аномалии стали ожидаемыми (каким-то образомобъяснёнными). Осознание аномалии является предпосылкой для всех измененийтеории [2, c. 100].

Аномалии бывают значительными. Тогда их объяснение в рамках существующейпарадигмы сталкивается с серьезными трудностями. В этом случае следует«охарактеризовать затронутые ими области как области как находящиеся всостоянии нарастающего кризиса» [2, c. 101]. Такоеположение дел требует пересмотра парадигмы в большом масштабе.

Аномалия не всегда порождает кризис. Она может быть устойчивой иосознанной. В качестве примера Т. Кун приводит  расхождения между наблюдаемымифактами и предсказаниями теории И. Ньютона относительно скорости звука и относительнодвижения Меркурия [2, c. 117].

Возникновению принципиально новых теорий, как правило, «предшествуетпериод резко выраженной профессиональной неуверенности. Вероятно, такаянеуверенность порождается <…> неспособностью нормальной науки решать еёголоволомки в той мере, в какой она должна это делать. Банкротство существующихправил означает прелюдию к поиску новых» [2, c. 101].Новая теория предстает как непосредственная реакция на кризис [2, c. 109]. Причём обычно появляется несколько разных теорий, поскольку«на одном и том же наборе данных всегда можно возвести более чем одинтеоретический конструкт» [2, c. 111].

В период кризиса старой парадигмы проявляется так называемаяэкстраординарная наука [2, c. 123]. Т. Кун отмечаетнесколько её особенностей. Некоторые ученые, сталкиваясь с аномалией, вначалепытаются выделить аномалию более точно, определить её структуру. Они ищут новыеявления, природа которых не может быть удовлетворительно объяснена в рамкахсуществующей теории. Вследствие этого кризис парадигмы усиливается. Посколькуни один эксперимент немыслим без существования хоть какой-то теории, вкризисный период учёный старается создать теорию, которая может проложить путьк новой парадигме или может быть безболезненно отброшена. Поиски предположений,включая те, которые будут отброшены, являются эффективным способом дляослабления власти старых традиций над разумом и для создания основы новойтрадиции [2, c. 125].

Подчас учёные обращаются к философскому анализу как средству раскрытиязагадок в их области. Так, «появлению физики Ньютона в XVIIвеке и теории относительности и квантовой механики в XXвеке предшествовали и сопутствовали фундаментальные философские исследованиясовременной им научной традиции. <…> В обоих этих периодах так называемыймысленный эксперимент играл решающую роль в процессе исследования» [2, c. 125].

Учёные, придерживающиеся существующей парадигмы, от нее легко неотказываются. Нередко они более склонны изобретать различные модификации иинтерпретации существующих теорий, для того, чтобы устранить явное противоречие[2, c. 113].

Философ В.С. Степин в этой связи пишет, что «дополнительные принципы,вводимые в картину мира для объяснения новых явлений, предстают в качествепостулатов ad hoc (выдвинутых для этого случая А.В.). Постоянное использованиетаких постулатов при обнаружении новых явлений порождает опасностьнеупорядоченного умножения исходных принципов теоретического исследования».Однако существует методологический постулат, что «теория не только должнаудовлетворять нормативу опытного обоснования, но и в идеале должна бытьорганизована так, чтобы многообразие самых разнородных явлений объяснялось ипредсказывалось на основе относительно небольшого числа принципов, схватывающихсущность исследуемой реальности» [3, c. 538-540]. Такаяустановка на минимизацию фундаментальных теоретических понятий, объясняющихфакты, сформулирована в виде принципа простоты. Этот принцип предложен еще вXIII столетии У. Оккамом в виде требования не умножать сущностей сверх меры приобъяснении явлений («бритва Оккама»).

Относительно дальнейшего развития научных кризисов Т. Кун говорит, что«все кризисы заканчиваются одним из трёх возможных исходов. Иногда нормальнаянаука в конце концов доказывает свою способность разрешить проблему, порождающуюкризис. <…> В других случаях положения не исправляют даже явно радикальноновые подходы. Тогда ученые могут прийти к заключению, что при сложившемся в ихобласти исследования положении вещей решения проблемы не предвидится. Проблемаснабжается соответствующим ярлыком и оставляется в стороне в наследствобудущему поколению <…> Наконец, возможен случай, <…> когда кризисразрешается с возникновением нового претендента на место парадигмы ипоследующей борьбы за его принятие» [2, c. 121].

Переход от парадигмы в кризисный период к новой парадигме – это процесс«не кумулятивный, и не такой, который мог бы быть осуществлен посредством болеечеткой разработки или расширения старой парадигмы. Этот процесс скореенапоминает реконструкцию области на новых основаниях, реконструкцию, котораяизменяет некоторые наиболее элементарные теоретические обобщения в даннойобласти, а также многие методы и приложения парадигмы».

Решение ученого отказаться от ранее принятой парадигмы «всегдаодновременно есть решение принять другую парадигму» [2, c.113]. «Почти всегда люди, которые успешно осуществляют фундаментальнуюразработку новой парадигмы, были либо очень молодыми, либо новичками в тойобласти, парадигму которой они преобразовывали». Очевидно, они мало связаныпредшествующей практикой с традиционными правилами нормальной науки. Они могутвидеть, что правила больше не пригодны, и начинают подбирать другую системуправил, которая может заменить предшествующую» [2, c.127-128].  В этом отношении ярким примером является Ганс Селье, создательвсемирно известной теории стресса. В 1936 г. он, движимый «вспышкойнеудержимого юношеского энтузиазма по отношению к новой точке зрения» преодолелзначительные моральные препятствия, не реагируя на настойчивые призывы коллегстаршего поколения «бросить эту бесполезную линию исследований» и незаниматься, по их выражению, «фармакологией грязи». Для повышения когнитивногопотенциала нации очень стоит почаще вспоминать его обращение к молодымисследователям: «Мой совет таков: пытайтесь увидеть общие контуры крупныхпроблем пока у вас светлый, необученный и неискаженный ум» [13, с. 38].

После того, как новая парадигма появляется и приобретает первыхсторонников, в научном сообществе начинается борьба между сторонниками старой иновой точек, зрения. Т. Кун неоднократно сравнивает её с политической борьбой вобществе. Один из выводов его книги звучит следующим образом. «Конкуренциямежду различными группами научного сообщества является единственнымисторическим процессом, который эффективно приводит к отрицанию некоторой ранеепринятой теории или к признанию другой» [2, c. 31].

Типичная последовательность событий в этой борьбе изложена следующимобразом. «В самом начале новый претендент на статус парадигмы может иметь оченьнебольшое число сторонников. <...> Тем не менее, если они достаточнокомпетентны, они будут улучшать парадигму и изучать ее возможности. <...>По мере развития этого процесса, если парадигме суждено добиться успеха всражении, число и сила убеждающих аргументов в ее пользу будет возрастать.Многие ученые тогда будут приобщаться к новой вере, а дальнейшее исследованиеновой парадигмы будет продолжаться. <...> Всё большее число ученых,убедившись в плодотворности новой точки зрения, будут усваивать новый стиль<...> до тех пор, пока, наконец, останется лишь незначительное числоприверженцев старого стиля» [2, c. 205-206].

Утверждают, что сопротивление сторонников старой парадигмы полезно, какгарантия того, что научное сообщество не будет слишком легко бросаться изстороны в сторону. Одна из причин сопротивления состоит в том, что в моментсвоего появления новая парадигма всегда слаба, несовершенна и уязвима длякритики. «Следует представить, насколько ограниченной по охвату и по точностиможет быть иногда парадигма в момент своего появления. <...> Первыеварианты большинства новых парадигм являются незрелыми. <...> Когдавпервые предлагается новый кандидат в парадигму, то с его помощью редкоразрешают более, чем несколько проблем, с которыми он столкнулся, и большинствоэтих решений все еще далеко от совершенства» [2, c.202]. Поэтому энтузиасты новой парадигмы должны, оставаясь в меньшинстве,довести ее до конкурентоспособного состояния.

Переход на новую парадигму для её первых сторонников основывается на неочень определенных соображениях, которые Т. Кун называет эстетическими икоторые способны принять далеко не все члены сообщества (простота, ясность,привлекательность новой теории). Наконец, они более других склонны к риску, таккак переход к новой, непроверенной теории, которая в будущем, возможно, будетотвергнута, – шаг в личном плане весьма рискованный.

Нетрудно сообразить, что обладающие такими этими качествами учёныеявляются менее, а не более авторитетными для научного сообщества. Однакобольшинство трудностей связано всё-таки с содержанием новой и старой парадигм,а не с личностью первых защитников.

Смена парадигмы – это всегда не только прибавление знаний, но иразрушение предшествующих знаний. Многие прежние теории, правила и т.п.оказываются ненужными. Это даёт сообществу, хорошо знающему достоинства теорий,сильные психологические предпосылки к сопротивлению.

Новая парадигма, особенно вначале, всегда чем-то хуже (слабее) прежней.Некоторые проблемы, уже решенные наукой, вновь оказываются нерешенными, апредлагаемые решения новых проблем могут выглядеть спорными. Старая парадигманеточно, с натяжками, но всё же как-то объясняет весь круг вопросов,относящихся к данной проблеме. Новая альтернативная гипотеза блестяще решаетнекоторые ключевые вопросы, однако не в состоянии охватить проблему во всей еешироте. «Обычно противники новой парадигмы могут на законных основанияхутверждать, что даже в кризисной области она мало превосходит соперничающую сней традиционную парадигму. <...> Если бы новая теория, претендующая на рольпарадигмы, выносилась бы в самом начале на суд практичного человека, которыйоценивал бы её только по способности решать проблемы, то науки переживали быочень мало крупных революций» [2, c. 203-204].

В период конкурентной борьбы ни одна из двух соперничающих парадигм неможет полностью решить все имеющиеся в данной науке проблемы. Поэтому одним изключевых моментов в дискуссии является выделение наиболее существенных проблем.Сообщество выберет ту парадигму, которая решит проблемы, признанные важнейшими.

Вопрос о выделении ключевых проблем не может быть решен однозначно илогическим путем. Несовпадение списка решаемых проблем – это только одна изсторон  явления, которое Т. Кун назвал несовместимостью миров, где существуютстарая и новая парадигмы. При переходе от прежней парадигмы к новой, некоторыестарые проблемы устраняются, передаются другим наукам или отменяются. Новыепроблемы вырастают из прежних – тривиальных или ненаучных. «Традиция нормальнойнауки, которая возникает после научной революции, не только несовместима, ночасто фактически несоизмерима с традицией, существовавшей до нее» [2, c. 143].

Каждый из миров придаёт свой смысл научным терминам, имеет свои связи иотношения между предметами. Оба мира замкнуты, отличаются взаимнымнепониманием, а коммуникации между ними ограничены. Аргументация в пользукаждой парадигмы идут, в некотором смысле, по логическому кругу. Каждаяпарадигма более или менее удовлетворяет критериям, определяемым еесторонниками. «Каждая группа (учёных – А.В.) использует свою собственнуюпарадигму для аргументации в защиту этой же парадигмы. <...> Ни с помощьюлогики, ни с помощью теории вероятности невозможно переубедить тех, ктоотказывается войти в круг. Логические посылки и ценности, общие для двухлагерей при спорах о парадигмах, недостаточно широки для этого» [2]. Этоозначает, что каждый учёный, принимая лично для себя новую парадигму, долженувидеть мир в ином свете, даже перейти из одного мира в другой, несовместимый спрежним. К тому же Т. Кун, рассматривая психологию такого перехода, показал,что он  совершается не постепенно, а только сразу, не по частям, а в полномобъеме, внезапным «переключением» сознания в процессе изучения и пониманияновой парадигмы.

Итак, главной причиной длительной борьбы в научном сообществе Т. Кунсчитает взаимное непонимание участников дискуссии. Оно имеет три основныхаспекта: 1) отсутствует согласие в перечне решаемых проблем; 2) участникидискуссии не имеют общих точек соприкосновения (находятся как бы в разныхмирах); 3) переход от одного мира к другому не может быть постепенным.

Помимо этой главной причины есть ещё несколько обстоятельств, которые могут мешать ученым быстро принимать новую теорию. В спорах о преимуществахпарадигм бывает важной ненаучная аргументация – персональная, философская илиполитическая. Так, например, о гипотезе всемирного тяготения говорилось в своёвремя как о возврате в средневековье. Спор о парадигмах во многом бывает необсуждением уже проведенных исследований, а дискуссией о перспективах, направлениях будущих исследований. Это затрудняет возможность строго логичногорешения. Учёные, как правило, не знают законов научной революции. Поэтомукаждое поколение оказывается застигнутым ей внезапно. После каждой революцииучебники переписываются на основе новой парадигмы, а новые поколения ученых незнают о революциях, происшедших в прошлом. Это затрудняет восприятие научныхреволюций в будущем.

Итогом рассуждений Т. Куна является положение, что в борьбе двухпарадигм, строго говоря, не может быть правой и неправой стороны. Дискуссиялогически не формализуема. «Конкуренция между парадигмами не является видомборьбы, которая может быть разрешена с помощью доводов. <...> Как вполитических революциях, так и в выборе парадигмы, нет инстанции более высокой,чем согласие соответствующего сообщества» [2, c. 193].

Массовый переход учёных на сторону новой парадигмы происходит тогда,когда в результате её применения будут достигнуты два очевидные результата.Во-первых, будут успешно решены те осознанные спорные проблемы (аномалии), радикоторых появилась эта парадигма. Во-вторых, будут решены или появитсяперспектива решить большинство проблем, решаемых также и прежней парадигмой. Нодаже и в этом случае останутся отдельные учёные или группы учёных, которые таки не перейдут на новые позиции. Многих ученых не переубедить за всю жизнь.Поэтому смена парадигм совпадает со сменой поколений.

Относительно восприятия новых научных теорий непрофессионалами советскийученый В.А. Леглер пишет: «Наше восприятие идеи очень сильно зависит от степениеё признанности. Сегодняшнее признание какой-либо теории миллионами людей недолжно заслонять того факта, что в свое время её признание или непризнаниезависело от крайне ограниченного их числа. <…> Самостоятельно доказатьтеорию относительности или модель расширяющейся Вселенной могут лишьпрофессиональные физики, составляющие тысячные доли процента всего населения.Всем остальным приходится верить им на слово» [4, гл. 2].

Таким образом, научная революция обязательно сопровождается борьбой двух парадигм– интеллектуальным процессом, происходящим внутри научного сообщества, плохоформализуемым, неоднозначным, тонким, деликатным и т.д., однако приводящим витоге к вполне однозначному результату. Двое ученых могут одновременнопридерживаться разных точек зрения, но ни об одном из них нельзя сказать, чтоон ошибается. Оба взгляда научны.

Один из основных выводов книги Т. Куна (дополнение от 1969 г.) звучитследующим образом. «Нет никакого нейтрального алгоритма для выбора теории, нетсистематической процедуры принятия решения, правильное применение которойпривело бы каждого индивидуума данной группы к одному и тому же решению. В этомсмысле скорее сообщество специалистов, а не его индивидуальные члены, даётэффективное решение. Чтобы понять, почему наука развивается, а в этом нетсомнения, нужно не распутывать детали биографий и особенностей характеров,которые приводят каждого индивидуума к тому или иному частному выбору теории.<...> Следует уяснить способ, посредством которого специфическая система общепринятыхценностей взаимодействует со специфическими опытными данными, признаннымисообществом специалистов, с целью обеспечить гарантии, что большинство членовгруппы будет, в конечном счете, считать решающей какую-либо одну системуаргументов, а не любую другую» [2, c. 256].

Научные революции могут быть большими и малыми, затрагивающими разные почисленности сообщества ученых. Каждая крупная наука состоит из множествадисциплин, специальностей, проблем, в каждой из которых возможны свои малыереволюции. «…Некоторые революции затрагивают только членов узкойпрофессиональной подгруппы, и для таких подгрупп даже открытие нового инеожиданного явления может быть революционным. <...> Революция… необязательно должна быть большим изменением или казаться революционным тем, ктонаходится вне отдельного (замкнутого) сообщества, состоящего, быть может, неболее чем из 25 человек» [2].

Это значит, что при ближайшем рассмотрении кумулятивная нормальная наукаквантуется на микрореволюции. Дисциплины или же проблемы, слишком мелкой длянастоящей научной революции, не существует. Революции могут происходить вприкладных науках, в технике и технологии, в проектировании одной машины, бытьсвязанными с единичными новыми фактами, новыми методами измерений и т.д. Они происходятсогласно тем же закономерностям, что и большие революции, но в гораздо болееузких сообществах.

Вокруг теории Т. Куна о структуре научных революций развернуласьполемика. Так, Карл Поппер в статье «Нормальная наука и опасности, связанные сней» [14] не согласился с Т. Куном в том, что «в норме» в каждой научнойобласти существует лишь одна преобладающая теория – «парадигма» и что историянауки представляет собой последовательное господство теорий, чередующихся среволюционными периодами «экстраординарной» науки. К. Поппер указывал, чтометод науки в норме (в том числе  и в периоды преобладания господствующейдогмы) – это метод смелых предположений и критики. Всегда имеется возможностьсравнения парадигм, которое отрицается Т. Куном, и проведения критическогофилософского их анализа. Парадигма – это как бы «концептуальный каркас нашихтеорий, ожиданий, предшествующего опыта и языка». Поппер считал невернымутверждение о том, что разные парадигмы подобны взаимно непереводимым языкам[14, c. 532-534].

2. Философские аспекты научных революций

В динамике научного знания особое значение имеют этапы развития,связанные с перестройкой исследовательских стратегий, задаваемых основанияминауки. В.С. Стёпин отмечает, что «основания науки обеспечивают рост знания дотех пор, пока общие черты системной организации изучаемых объектов учтены вкартине мира, а методы освоения этих объектов соответствуют сложившимся идеалами нормам исследования» [3, c. 533].

По мере своего развития наука может столкнуться с принципиально новымитипами объектов. Их исследование требует иного видения реальности по сравнениюс тем, которое предполагает сложившаяся картина мира. «Новые объекты могутпотребовать и изменения схемы метода познавательной деятельности,представленной системой идеалов и норм исследования. В этой ситуации ростнаучного знания предполагает перестройку оснований науки. Последняя можетосуществляться в двух разновидностях: а) как революция, связанная странсформацией специальной картины мира без существенных изменений идеалов инорм исследования; б) как революция, в период которой вместе с картиной мирарадикально меняются идеалы и нормы науки и ее философские основания» [3, c. 533]. Парадоксы и проблемные ситуации являютсяпредпосылками научной революции и сигналом того, что наука втянула в сферусвоего исследования новый тип процессов, существенные характеристики которых небыли отражены в картине мира.

По мнению В.С. Стёпина «новая картина мира не может быть получена изнового эмпирического материала чисто индуктивным путем. Сам этот материалорганизуется и объясняется в соответствии с некоторыми способами его видения, аэтот способ задает картина мира. Поэтому эмпирический материал может лишьобнаружить несоответствие старого видения новой реальности, но сам по себе онеще не указывает, как нужно изменить это видение. Формирование новой картинымира требует особых идей, которые позволяют перегруппировать элементы старыхпредставлений о реальности, отсеять часть из них, включить новые элементы стем, чтобы разрешить имеющиеся парадоксы, обобщить и объяснить накопленныефакты. Такие идеи формируются в сфере философско-методологического анализапознавательных ситуаций науки и играют роль весьма общей эвристики,обеспечивающей интенсивное развитие исследований» [3, c.542-543].

Выработка методологических принципов, выражающих новые нормы научногопознания, представляет собой не одноразовый акт, а довольно сложный процесс, входе которого развивается и конкретизируется исходное содержаниеметодологических принципов. Первоначально они могут не выступать в качествеальтернативы традиционному способу исследования. Только по мере развитиясистема этих принципов  всё отчетливее предстаёт как оппозиция старому стилюмышления.

В.С. Стёпин считает, что «необходимость критического отношения к принятымв классическом естествознании (XVII-XIXвека – А.В.) идеалам и нормам раньше всего была уловлена и начала осмысливатьсяв философии» [3, c. 557]. Выход в сферу философскихсредств и применение их в проблемных ситуациях естествознания позволиливидоизменить идеалы объяснения и обоснования знаний, утвердить новый методпостроения картины мира и связанных с нею фундаментальных научных теорий.

Утверждение в физике новой картины исследуемой реальности (конец XIX-начало XX века) сопровождалосьдискуссиями философско-методологического характера. В ходе их осмысливались иобосновывались новые представления о пространстве и времени, новые методыформирования теории. В процессе этого анализа уточнялись и развивалисьфилософские предпосылки, которые обеспечивали перестройку классических идеалови норм исследования существующей тогда электродинамической картины мира. В ходеэтого они (философские предпосылки) превращались в философские основаниярелятивистской физики и во многом способствовали её интеграции в тканьсовременной культуры.

Таким образом, перестройка оснований науки представляет собой процесс,который начинается задолго до непосредственного преобразования нормисследования и научной картины мира. Это положение В.С. Стёпин формулирует наосновании обстоятельного анализа появления теории относительности. В книге [3]он рассмотрел и проанализировал только это явление, т.е. один лишь фрагментнаучной революции начала XX века.

В.С. Стёпин указывает также нанесколько иной вариант возникновения научных революций. По его мнению, «научныереволюции возможны не только как результат внутридисциплинарного развития,когда в сферу исследования включаются новые типы объектов, освоение которыхтребует изменения оснований научной дисциплины. Они возможны также благодарямеждисциплинарным взаимодействиям, основанным на “парадигмальных прививках”,т.е. на переносе представлений специальной научной картины мира, идеалов и нормисследования из одной научной дисциплины в другую» [3, с. 578]. Новая картинаисследуемой реальности и новые нормы познавательной деятельности, утверждаясь вконкретной науке, могут оказать революционизирующее воздействие на другиенауки.

Такой путь научных революций, как отмечает В.С. Стёпин, не описан сдостаточной глубиной ни Т. Куном, ни другими западными исследователямифилософии науки. Между тем он является ключевым для понимания процессоввозникновения и развития многих научных дисциплин.

В этом отношении характерным примером  является перенос из физики вхимию  фундаментального принципа, согласно которому процессы преобразованиямолекул, изучаемые в химии, могут быть представлены как взаимодействия ядер иэлектронов, в результате чего химические системы можно описать как квантовыесистемы, характеризующиеся определенной ψ-функцией. Эта идея легла воснову нового направления – квантовой химии. Возникновение её знаменовалореволюцию в современной химической науке и появление в ней принципиально новыхстратегий исследования.

Итак, «общая научная картина мира может быть рассмотрена как такая формазнания, которая регулирует постановку фундаментальных научных проблем ицеленаправляет трансляцию представлений и принципов из одной науки в другую.Иначе говоря, она функционирует как глобальная исследовательская программанауки, на основе которой формируются ее более конкретные, дисциплинарныеисследовательские программы» [3, с. 610].

«Перестройка оснований исследования означает изменение самой стратегиинаучного поиска. Однако всякая новая стратегия утверждается не сразу, а вдлительной борьбе с прежними установками и традиционными видениями реальности».В.С. Стёпин справедливо отмечает, что «процесс утверждения в науке её новыхоснований определен не только предсказанием новых фактов и генерациейконкретных теоретических моделей, но и причинами социокультурного характера.Новые познавательные установки и генерированные ими знания должны быть вписаныв культуру соответствующей исторической эпохи и согласованы с лежащими в еёфундаменте ценностями и мировоззренческими структурами» [3, с. 610-611].

«Развитие науки (как, впрочем, и любой другой процесс развития)осуществляется как превращение возможности в действительность. Отнюдь не всевозможности реализуются. <…> При прогнозировании таких процессов<…> строят дерево возможностей, учитывают различные варианты инаправления развития. Представления о жестко детерминированном развитии наукивозникают только при ретроспективном рассмотрении, когда мы анализируемисторию, уже зная конечный результат, и восстанавливаем логику движения идей,приводящих к этому результату. Но были возможны и такие направления, которыемогли бы реализоваться при других поворотах исторического развития цивилизации,но они оказались “закрытыми” в уже осуществившейся реальной истории науки. Вэпоху научных революций, когда осуществляется перестройка оснований науки.Культура как бы отбирает из нескольких потенциально возможных линий будущейистории науки те, которые наилучшим образом соответствуют фундаментальнымценностям и мировоззренческим структурам, доминирующим в данной культуре» [3,с. 619].

Культура, разумеется, не безлика, не является каким-то самостоятельнодействующим многоглавым чудовищем. Она делается терпеливым или вдохновеннымтрудом, усилиями, энергией и прозрениями миллионов творческих людей, атиражируется, поддерживается и передается следующим поколениям ещё болеенеисчислимой армией учителей и профессоров, книгоиздателей и музыкантов,архитекторов и сказителей и т.д. Если на «мегауровне» можно искать аналогиимежду указанными процессами и процессами естественного и искусственного отбора,которые происходят в биосфере (и такие аналогии, объясняемые системнойблизостью сравниваемых макрособытий могут быть философски и когнитивноплодотворны), то первичную суть многих происходящих в науке событий следуетискать не на этом уровне и уровне загадочного «менталитета». Она неотрывна отосознаваемых и бессознательных психических процессов в головах ученых, поэтов,философов, изобретателей и других категорий активных людей, которых стоитсвести в одну — категорию творческих личностей. Ускорение общего ходанаучно-технического развития в целом и динамика исследований по каким-либоконкретным проблемам зависят в основном от порожденных эпохой и наукой в целомпроблем, потребностей и новых возможностей. А возможности, направление иинтенсивность прорывов в некоторых научных направлениях во многом зависят отколичественного соотношения творческих личностей, от их психологическойиндивидуальности, от сформированных их генами, воспитанием и социальнымиусловиями качеств, таких как, например, независимость мышления, готовность квосприятию новых взглядов и категорий и к сомнению в прежних, даже в своихсобственных. Так юноша, – пишет видный американский психолог Джером Брунер [15,с. 50], – «выросший в трущобах и достигший вершин науки, без труда меняеткатегории, в которых он кодирует физический мир. Однако ему гораздо труднееизменить систему категорий, с помощью которых он кодирует явления окружающегоего социального мира».

3. Глобальные научные революции:

от классической к постнеклассической науке

В истории естествознания можно обнаружить четыре периода, когдапреобразовывались все компоненты оснований естествознания. Первымпериодом была революция XVII века, ознаменовавшая собой становление классическогоестествознания.

«Через все классическое естествознание начиная с XVII века проходит идея,согласно которой объективность и предметность научного знания достигаетсятолько тогда, когда из описания и объяснения исключается всё, что относится ксубъекту и процедурам его познавательной деятельности. Эти процедурыпринимались как раз навсегда данные и неизменные. Идеалом было построениеабсолютно истинной картины природы. Главное внимание уделялось поискуочевидных, наглядных, “вытекающих из опыта” онтологических принципов, на базекоторых можно строить теории, объясняющие и предсказывающие опытные факты. ВXVII-XVIII столетиях эти идеалы и нормативы исследования сочетались сустановками механического понимания природы. Объяснение истолковывалось какпоиск механических причин и субстанций — носителей сил, которые детерминируютнаблюдаемые явления. В понимание обоснования включалась идея редукции (сведения– А.В.) знания о природе к фундаментальным принципам и представленияммеханики.<…> Соответствующие смыслы как раз и выделялись в категориях“вещь”, “процесс”, “часть”, “целое”, “причинность”, “пространство” и “время” ит.д., которые образовали онтологическую составляющую философских основанийестествознания XVII-XVIII веков. Эта категориальная матрица обеспечивала успехмеханики и предопределяла редукцию к ее представлениям всех других областейестественнонаучного исследования» [3, с. 620-621].

Мы видим реальность через систему понятий и поэтому часто отождествляемпонятия с реальностью, абсолютизируем их. Междутем опыт развития науки свидетельствует, что даже наиболее фундаментальныепонятия и представления науки никогда не могут быть окончательными.

Ускорившееся развитие науки (после первой промышленной революции)заставило по-новому оценить идеалы и нормы классического естествознания. Четкообозначилась роль гипотезы в теоретическом исследовании, все чаще возникалиситуации, когда различные теоретические объяснения соотносились с одной и тойже областью опытных фактов, выявилась недостаточность критериев опытнойподтверждаемости и самоочевидности для обоснования постулатов создаваемыхтеорий» [3, с. 557].

«Радикальные перемены в этой целостной и относительно устойчивой системеоснований естествознания произошли в конце XVIII — первой половине XIX века. Ихможно расценить как вторую глобальную научную революцию, определившуюпереход к новому состоянию естествознания — дисциплинарно организованнойнауке. В это время механическая картина мира утрачивает статус общенаучной.В биологии, химии и других областях знания формируются специфические картиныреальности, нередуцируемые (несводимые – А.В.) к механической. Одновременнопроисходит дифференциация дисциплинарных идеалов и норм исследования. Например,в биологии и геологии возникают идеалы эволюционного объяснения, в то время какфизика продолжает строить свои знания, абстрагируясь от идеи развития. Но и вней, с разработкой теории поля, начинают постепенно размываться ранеедоминировавшие нормы механического объяснения. Все эти изменения затрагивалиглавным образом слой организации идеалов и норм исследования, выражающийспецифику изучаемых объектов. Что же касается общих познавательных установокклассической науки, то они еще сохраняются в данный исторический период» [3, с.621-622].

Третья глобальная научная революция была связана с преобразованиемэтого стиля и становлением нового, неклассического естествознания.Она охватывает период с конца XIX до середины XX столетия. В эту эпохупроисходят революционные перемены в различных областях знания: в физике(открытие делимости атома, становление релятивистской и квантовой теории), вкосмологии (концепция нестационарной Вселенной), в химии (квантовая химия), вбиологии (становление генетики). Возникают кибернетика и теория систем,сыгравшие важнейшую роль в развитии современной научной картины мира.

В процессе всех этих революционных преобразований формировались идеалы инормы новой, неклассической науки. «Они характеризовались отказом отпрямолинейного онтологизма и пониманием относительной истинности теорий икартины природы, выработанной на том или ином этапе развития естествознания. Впротивовес идеалу единственно истинной теории, “фотографирующей” исследуемыеобъекты, допускается истинность нескольких отличающихся друг от другаконкретных теоретических описаний одной и той же реальности, поскольку в каждомиз них может содержаться момент объективно-истинного знания. Осмысливаютсякорреляции между онтологическими постулатами науки и характеристиками метода,посредством которого осваивается объект. В связи с этим принимаются такие типыобъяснения и описания, которые в явном виде содержат ссылки на средства иоперации познавательной деятельности» [3, с. 623].

«Новая система познавательных идеалов и норм обеспечивала значительноерасширение поля исследуемых объектов, открывая пути к освоению сложныхсаморегулирующихся систем. <…>Создавались предпосылки для построения целостной картины природы, в которойпрослеживалась иерархическая организованность Вселенной как сложногодинамического единства. Картины реальности, вырабатываемые в отдельных науках,на этом этапе еще сохраняли свою самостоятельность, но каждая из нихучаствовала в формировании представлений, которые затем включались вобщенаучную картину мира. Последняя, в свою очередь, рассматривалась не какточный и окончательный портрет природы, а как постоянно уточняемая иразвивающаяся система относительно истинного знания о мире» [3, с. 624].

В категории части и целого, причинности, случайности и необходимости,вещи, процесса, состояния и др. включались новые смыслы. «Эта “категориальнаясетка” вводила новый образ объекта, который представал как сложная система» [3,с. 625].

В современную эпоху, в последнюю треть нашего столетия мы являемсясвидетелями новых радикальных изменений в основаниях науки. Эти изменения можноохарактеризовать как четвертую глобальную научную революцию, в ходекоторой рождается новая постнеклассическая наука.

«Наряду с дисциплинарными исследованиями на передний план все болеевыдвигаются междисциплинарные и проблемно-ориентированные формыисследовательской деятельности <…> Усиливаются процессы взаимодействияпринципов и представлений картин реальности, формирующихся в различных науках.Все чаще изменения этих картин протекают не столько под влияниемвнутридисциплинарных факторов, сколько путем “парадигмальной прививки” идей,транслируемых из других наук. В этом процессе постепенно стираются жесткиеразграничительные линии между картинами реальности, определяющими видениепредмета той или иной науки. Они становятся взаимозависимыми и предстают вкачестве фрагментов целостной общенаучной картины мира» [3, с. 627].

«Исторически развивающиеся системы представляют собой более сложный типобъекта даже по сравнению с саморегулирующимися системами. <…> Вестествознании первыми фундаментальными науками, столкнувшимися с необходимостьюучитывать особенности исторически развивающихся систем, были биология,астрономия и науки о Земле. Именно идеи эволюции и историзма становятся основойтого синтеза картин реальности, вырабатываемых в фундаментальных науках,которые сплавляют их в целостную картину исторического развития природы ичеловека и делают лишь относительно самостоятельными фрагментами общенаучнойкартины мира <…> Историчность системного комплексного объекта ивариабельность его поведения предполагают широкое применение особых способовописания и предсказания его состояний – построение сценариев возможных линийразвития системы в точках бифуркации. С идеалом строения теории какаксиоматически-дедуктивной системы все больше конкурируют теоретическиеописания, основанные на применении метода аппроксимации, теоретические схемы,использующие компьютерные программы, и т.д.» [3, с. 628-630].

«При изучении “человекоразмерных” объектов поиск истины оказываетсясвязанным с определением стратегии и возможных направлений преобразования такогообъекта, что непосредственно затрагивает гуманистические ценности. <…>Научное познание начинает рассматриваться в контексте социальных условий егобытия и его социальных последствий как особая часть жизни общества,детерминируемая на каждом этапе своего развития общим состоянием культурыданной исторической эпохи, ее ценностными ориентациями и мировоззренческимиустановками» [3, с. 631-632].

В.С. Стёпин формулирует следующий вывод. «Три крупных стадииисторического развития науки, каждую из которых открывает глобальная научнаяреволюция, можно охарактеризовать как три исторических типа научнойрациональности. <…> Появление каждого нового типа рациональности неотбрасывало предшествующего, а только ограничивало сферу его действия,определяя его применимость только к определенным типам проблем и задач. Приэтом возникновение нового типа рациональности и нового образа науки не следуетпонимать упрощенно в том смысле, что каждый новый этап приводит к полномуисчезновению представлений и методологических установок предшествующего этапа.Напротив, между ними существует преемственность. Неклассическая наука вовсе неуничтожила классическую рациональность, а только ограничила сферу ее действия»[3, с. 632-633, 635]. То есть выделяемые таким образом типы научной рациональностине являются парадигмами в понимании Т. Куна.

Ход научной мысли ХХ столетия, по мнению В.И. Вернадского, «явно и резкоотличается от того, что происходило в маленькой области Средиземноморья<…>, куда проникла эллинская культура». Резкое отличие научного движенияХХ в от движения, создавшего эллинскую науку, её научную организацию,заключается, – по мысли В.И. Вернадского, – «во-первых, в его темпе,во-вторых, в площади, им захваченной – оно охватило всю планету, – в глубинезатронутых им изменений, в представлениях о научно-доступной реальности,наконец, в мощности изменений наукой планеты и открывшихся при этом проспектахбудущего» [16, с. 53].

Начало новой эпохи в науке, которое В.И. Вернадский отнёс к самому концуХIX столетия, – «к 1895-1897 годам, когда были открытыявления, связанные с атомом, с его бренностью, <…> проявляетсяколоссальным накоплением новых научных фактов, которые можно приравнять квзрыву по его темпу. Создаются также быстро новые области научного знания,многочисленные новые науки, растёт научный эмпирический материал,систематизируется и учитывается в научном аппарате всё растущее количествофактов, исчисляемых миллионами, если не миллиардами. <…> Научный аппаратиз миллиарда миллиардов всё растущих фактов, постепенно и непрерывно(курсив мой – А.В.) охватываемых эмпирическими обобщениями, научными теориями игипотезами, есть основа и главная сила, главное орудие роста современнойнаучной мысли. Это есть небывалое создание новой науки» [16, с. 54].

В этом нескрываемо восторженном утверждении В.И. Вернадского кроетсяфилософское противоречие. Действия законов диалектики никто не отменял. Привнимательном анализе «постепенности и непрерывности» роста научной мысли в нёмнаверняка можно увидеть и различить многократные и разнообразные проявлениязакономерностей отрицания отрицания, борьбы противоположностей, переходаколичественных изменений в качественные.

«Субстрат» для действия таких закономерностей показал сам В.И.Вернадский. «Совершенно неожиданными и новыми основными следствиями новыхобластей научных фактов являются вскрывшаяся перед нами неоднородность Космоса,всей реальности и ей отвечающая неоднородность нашего познания. Неоднородностиреальности отвечает неоднородность научной методики, единиц, эталонов, с которыминаука имеет дело» [16, с. 54]. Учёный выделил три категории реальности: «1)реальность в области жизни человека, природные явления ноосферы и нашейпланеты, взятой как целое; 2) микроскопическую реальность атомных явлений,которая захватывает и микроскопическую жизнь, и жизнь организмов, дажепосредством приборов не видную вооружённому глазу человека, и 3) реальностькосмических просторов, в котором солнечная система и даже галаксия теряются,неощутимые в области ноосферического разреза мира. Эта та область, котораяотчасти охвачена теорией относительности, выявилась для нас как следствие еёсоздания. <…> Здесь, как и в области атомных наук, вскрываются перед наминаучные явления, которые впервые охватываются мыслью человека и принадлежат посуществу к другим областям реальности, чем та, в которой идёт человеческаяжизнь и создается научный аппарат. Ибо область человеческой культуры ипроявления человеческой мысли — вся ноосфера — лежат вне космических просторов,где она теряется как бесконечно малое, и вне области, где царят силы атомов иатомных ядер с миром составляющих их частиц, где она отсутствует как бесконечнобольшое» [16, с. 54-55].

Как говорилось выше, социальные и культурные особенности развитияобщества оказывают влияние на развитие науки в данном обществе. Поэтому можнодумать, что наука в идеологизированном и весьма тоталитарном обществе СССРобладала чертами, не характерными для науки Запада. Советский ученый, геологВ.А. Леглер в книге «Научные революции при социализме» [4] рассмотрел некоторыеособенности науки в СССР, в особенности тот механизм, благодаря которомупроисходит смена парадигм.

Исходным положением В.А. Леглера служит то, что наука не может нормальноразвиваться и преуспевать без свободы, борьбы мнений и критики.

Автор отмечает, что во все периоды советской истории от 20-х годов домомента написания книги (1985 г.) взаимное непризнание советским и зарубежнымнаучными сообществами научных парадигм другой стороны было распространенным исистематически повторяющимся явлением. Причем советская сторона рано или позднопереходила, как правило, на зарубежные позиции (в естественных науках).

В.А. Леглер вводит понятие «локальной идеологии». «Локальная идеология –это некоторая система взглядов (учение, теория, парадигма), господствующая вкакой-либо советской науке и находящаяся в состоянии взаимного отрицания спарадигмой, господствующей в той же науке за рубежом». Такие системы взглядовлокальны, то есть имеют хождение только внутри определенного научногосообщества [4, гл. 3]. По типу происхождения локальные идеологии можноподразделять на реликтовые, захватные и навязанные государством. «Типичнаяреликтовая локальная идеология <…> начинает своё существование какпарадигма, общепринятая во всей мировой науке. <…> Затем происходитнаучная революция, и зарубежные ученые переходят к новой парадигме… Советскоенаучное сообщество отказывается это сделать и сохраняет прежнюю парадигму какнекий реликт, пережиток эпохи до научной революции». Классическую картинузахватной локальной идеологии можно было наблюдать в ходе дискуссии о генетике.«Внутри научного сообщества формируется энергичная группа, объявляющая принятуюдо этого парадигму неверной и предлагающая своего кандидата в парадигму,происходит борьба, в ходе которой захватывающая власть группа использует вкачестве союзников научную молодёжь, журналистов, партийные и государственныеорганы и т.д. В конце концов, она побеждает и объявляет свою теориюобязательной для сообщества». Кроме «мичуринской биологии», к этому же типуотносятся материалистическая физика и ряд других локальных идеологий,появившихся в 1930-50-е годы [4, гл. 3].

В.А. Леглер выделил следующие существенные свойства локальных идеологий.Это, во-первых, «преобладание негативного содержания над позитивным: локальнаяидеология нуждается в некоторой исходной позиции, которую она должна отрицать.<…> Положительным содержанием реликтовых идеологий является стараяпарадигма, т.е. бывшая наука.<…> Захватные идеологии по необходимости сосредотачиваютсвои интеллектуальные силы на критике противостоящих школ. Они стремятсясвергнуть конкурирующую теорию и захватить научное сообщество. <…> Взахватной локальной идеологии позитивная часть является ее собственнымтворением и имеет совершенно иные признаки, чем научная парадигма». Обычно этовысказывания лидера и санкционированных им высказываний других лиц. При этомсамо «содержание, сущность позитивного ядра идеологии, есть вещь в большойстепени случайная.<…> Позитивное содержание идеологии может, при наличиигибкого и обладающего фантазией лидера, как угодно меняться или дополняться»[4, гл. 3]. Идеология должна выглядеть как наука, т.е. не повторять одно и тоже, а творчески развиваться. Каждый ученый должен добавлять новое. Посколькупри этом опровергать идеологию запрещено, значит, нужно ее подтверждать [4, гл.4].

Еще одно важное свойство локальных идеологий – тенденция к их сближению собщегосударственной идеологией и через неё – с государством. «Иногда этосвойство выражается более явно – в форме прямого тяготения локальной идеологиик государству, иногда менее явно – в форме конвергентного сходства “малых”идеологий с “большими”. В локально-идеологических учениях исчезают илиослабляются специфические признаки научных теорий и появляются или усиливаютсяспецифические признаки идеологических учений» [4, гл. 3].

Ядром локальной идеологии является её отрицающая, полемическая часть. Вхарактере полемики наиболее наглядно проявляется  отличие локальной идеологииот научной теории. Научная полемика базируется на взаимном признании еёучастниками того обстоятельства, что оппоненты тоже стремятся к научной истине,пусть  и другим путём. Научная полемика есть совместное выяснение истины,совместная работа. Напротив, «в политических идеологиях, разделяющих людей нагруппы по какому-либо признаку, полемика есть одна из форм борьбы с инымигруппами. Она так и называется – идеологическая борьба. Истина уже известна, еёследует лишь защищать и распространять».

В естественных науках, особенно — в точных, выявить идеологическуювраждебность значительно сложнее, чем в науках гуманитарных. Для этого всоветском обществе использовали понятия диалектической марксистско-ленинскойфилософии, служащие «переходным мостиком между естественными науками иидеологией». Укажу две из типовых деталей этого мостика, два понятия:антиисторизм и механицизм.

Понятие «антиисторизм» направлено против метода абстракции, методапостроения научных моделей. Оно опирается на философское положение, что ни одноявление нельзя рассматривать вне времени, места, связи с другими явлениями ит.д. Строго следуя этому принципу, ничто нельзя исследовать без учетаодновременно всего остального. Поскольку это нереально сделать, позицияантиисторизма позволяет отвергать любое нежелательное исследование.

Термин «механицизм» позволяет бороться с исследованиями, стремящимисяпонять неизвестное через уже известное, сложное через простое и т.д. Посколькутакие приемы применяются практически во всех исследованиях, то полемическийприём, в ходе которого оппонента клеймят за «механицизм»,  почти универсален.Приведу примеры. «Паулинг (Полинг – А.В.) и его последователи <...>подобно Шредингеру, пытаются сводить закономерности высших форм движенияматерии – органическую химию и биохимию – к квантовой механике. В этом исостоит исходный порочный пункт “теории резонанса” и ее философских основ,облегчающий ей выполнение реакционной роли в современной науке» [17, с. 562].«Задача познания жизни <...> для механицизма сводится к наиболее полномуобъяснению жизни физикой и химией. <...> Для диалектическогоматериализма, напротив, познание жизни заключается в установлении еекачественного различия от других форм материи <...> как особой формысуществования материи» [18, стр. 61].

Другой методнаучно-идеологической полемики – обвинение адептов противостоящей научнойтеории и её самой в недостаточной практической направленности, в том, чтопрактические выводы из нее мало полезны, вредны или пессимистичны.

Функционеры локальных идеологий любят утверждать, что противостоящие имнаучные парадигмы находятся в кризисе, упадке, загнивании и т.п. Внаучно-идеологической полемике применялись приёмы обращения непосредственно кподсознанию, использования сильных выражений, не сопровождаемые логическимиаргументами. Например, такие: «Менделевско-моргановская лженаука – выражениемаразма и деградации буржуазной культуры – продемонстрировала свое полноебанкротство. На поверку у нее оказалась лишь ложь <...> Стало совершенноясно, что менделевско-моргановская генетика не имеет права именовать себянаукой» [18, с. 350]. «Развитие науки в капиталистических странах приводит кпоявлению <...> кучи отбросов, подлежащих отправке в помещение длянечистот <...> К этим отбросам относится и все эйнштейнианство,непримиримо враждебное объективному содержанию физической науки» [17, с. 63,32]. Некоторые физики 1930-40-х годов (физики-материалисты), не признавалипринцип дополнительности Н. Бора и В. Гейзенберга, волновую функцию Э.Шредингера, принцип эквивалентности массы и энергии, статистический характерквантовых законов,  по существу игнорируя и отвергая всю квантовую механику [4,гл. 2].

Ещё одно свойство локальных идеологий, которое имеет отношение кполемической части идеологии, и большее – к её позитивной части, — это их«принципиальная неясность, неопределенность, неоднозначность и т.д.». Влокальной идеологии воображаемые факты могут считаться реальными (если в этомимеется необходимость), а реальные факты – несуществующими. Так, в своё времянекоторыми советскими учеными отвергался факт засоления почв при орошении,неопровержимо устанавливаемый и экспериментом, и простейшим логическимрассуждением [4, гл. 3].

«Тоталитарное общество воспроизводит себя и в научном сообществе,поскольку не может допускать в себе инородных включений» [4, гл. 4]. Государственные(большие) идеологии создают замкнутые, внутренне логичные картины мира, несовпадающие с реально существующие миром. В локальных научных идеологияхпроисходит точно то же самое, в своих профессиональных областях [4, гл. 3].«Научно-идеологическая ирреальность и реальный мир различаются не на 100 %, новсегда имеют общие элементы. Создав свой ирреальный мир, локальная идеологиястановится замкнутой и не поддается влиянию извне. Между научно-идеологическимучением и противостоящей этому учению научной теорией возникает коммуникативнаяпропасть и полное взаимонепонимание. Оно напоминает взаимонепонимание,существующее между двумя <…> парадигмами (по Т. Куну – А.В.), но являетсяболее глубоким. Там речь идет о непонимании, существующем между качественнооднородными, а здесь – между качественно разнородными явлениями».

«Одним из фундаментальных понятий человеческой психики являетсяпредставление о единстве мира, его однородности, об универсальности действующихна всем его протяжении физических и логических законов. Наличие двух биологий,двух историй, двух физик и т.д. противоречит этому представлению. Генетика неможет существовать в одной части мира и не существовать в другой. Подлиннаяреальность одна, и если существуют две отличающиеся друг от друга реальности,значит, одна из них незаконна. Для идеологии всегда существует опасность, чтоименно она будет признана незаконной. Отсюда вытекает уже известное намотношение идеологии к оппоненту. Оппонент – это не уважаемый собеседник, скоторым можно мирно обсуждать проблемы, а страшный призрак из другойреальности, своим появлением угрожающий самому существованию идеологии.Идеология стремится уничтожить другую реальность, и успокаивается только тогда,«когда ее границы совпадут с границами Вселенной». Отсюда – общеизвестный фактстремления идеологических социальных систем к неограниченной экспансии, даже вовред себе. Так же поступают и идеологии в науке, стремясь захватитьмаксимальное число научных сообществ» [4, гл. 3].

Научно-идеологической ирреальности может угрожать не только оппонент, нетолько противостоящая научная теория. Сама природа, сама физическая,материальная реальность своим существованием может молчаливо свидетельствоватьпротив нее. Например, «мичуринцами» был издан приказ, предписывающийповсеместно в лабораториях уничтожить мушек-дрозофил – классический объект, накотором генетики проводили свои эксперименты [19, с. 119]. Такой приказ сроднипрожекту Козьмы Пруткова «О введении единомыслия в пространном нашем отчестве»и это показывает, что почва для схоластики, «вероучений» (типа лысенковского) идиктатуры в «мениталитете» россиян имелась задолго до октября 1917 г., аскладывалась, вероятно, в раннем средневековье. Однако, как отмечает В.А.Леглер, до революции 1917 г. в отечественной науке ничего подобного советскимлокальным научным идеологиям не существовало. В.А. Леглер связывает это отчастисо спецификой организации советской науки, о чем будет сказано чуть ниже.

Каков же механизм, поддерживающий господство уже возникшей идеологии наднаучным сообществом? Научные теории опираются на согласованную убежденностьученых, использующих факты и логику. Противостоящие им локальные идеологииподдерживаются иным способом, поскольку факты и логика в распоряжении обоихсообществ одни и те же. Один из таких механизмов – это репрессии по отношению кпротивникам, административные методы воздействия (отстранение от работы,понижение в должности в научных и учебных учреждениях, отсутствие поощрений).«Изгнание из научного сообщества является высшей мерой наказания, котороеученые в состоянии осуществить сами. Оно оказывается вполне достаточным длянормального функционирования локальной идеологии, поскольку изгнанное лицо<…> не может в дальнейшем как-либо влиять на положение дел в сообществе. <…>Наиболее массовая и в то же время наименее заметная форма насилия заложенанепосредственно в структуру сообщества. Она обнаруживается в тысячах обычныхпроцедур, когда, например, научный руководитель дает подчиненному задание илиоценивает полученные им результаты. Принуждение здесь не замечается илипризнается нормальным» [4, гл. 3].

В так называемых мягких локальных научных идеологиях оппоненты могутоставаться внутри сообщества и продолжать влиять на него. Здесь можетсуществовать явление научной оппозиции, которое, играет важную роль в эволюциии крахе локальных идеологий. Локальные научные идеологии, тяготеющие к«идеологическому» полюсу, В.А. Леглер называет жесткими, тяготеющие к«научному» полюсу – мягкими. Граница между ними проходит примерно там, где за несогласиес научно-идеологическим учением начинают увольнять [4, гл. 3].

«Способность советской науки впадать в научно-идеологическое состояние иподдерживать его путем насилия – официально признаваемый факт, имеющий вофициальном языке свои эвфемизмы. Локальная идеология называется там монополиейодной школы, насилие – администрированием, специфические методы полемики –наклеиванием ярлыков, противостояние с мировой наукой – отставанием от нее ит.д.».

Легкость, с которой наука соскальзывает на путь локальной идеологии,постепенность перехода от науки к идеологии может создать впечатление, что этородственные, близкие интеллектуальные явления, естественно трансформирующиесядруг в друга. В действительности же наука и идеология есть скореепротивоположные области человеческого духа. «Идеология как наука в смыслесобственно научности есть нонсенс. У нее совсем другие источники и другие цели,нежели познание действительности… Идеология и наука суть взаимоисключающие<...> качественно разнородные явления» [4, гл. 3]. В.А. Леглер отмечает,что чем дальше отстоит каждая конкретная наука от гуманитарно-общественногоядра, тем меньше шанс, что она будет захвачена локальной научной идеологией [4,гл. 4].

В XX в.научные идеологии возникали не только на славянской почве. Так, внационал-социалистической Германии тоже создавались локальные научныеидеологии, не уступающие лучшим советским образцам. «В стране Эйнштейна иПланка появляется “арийская” физика! На родине Гумбольдта и Геккеля создают“расовые” науки и говорят о расах!» [20, с. 63]. Так же как и вСоветском Союзе, локальные идеологии в науке фашистской Германии возникалинепосредственно в среде ученых и не обязательно диктовались государством.Поэтому можно говорить, что «не государственная организация, а государственнаяидеология заставляет науку превращаться в научную идеологию. <…>“Мостиком” от идеологии к идеологически нейтральным естественным наукам вСоветском Союзе, как уже было сказано, служила диалектическая(марксистско-ленинская – А.В.) философия. <…> Дело в том, что наука поопределению ограничена, касаясь лишь известной части Вселенной и не имеясуждений о неизвестном. Идеология же неограниченна и охватывает Вселенную безостатка. Поэтому «передний край» науки для западного и советского ученого выгляделпо-разному. У первого за границей известного лежит неизвестное, а у второго –диалектическая философия» [4, гл. 4].

«Террор власти всегда иррационален, и, как ни печально это признать,никакая мудрость и рассудительность, лояльность или упрямство не могут датьспасения и подсказать эффективные средства выживания» [21, с. 163]. Об этомкрасноречиво свидетельствуют разные судьбы таких выдающихся людей, как Н.И.Вавилов, С.П. Королев, Н.В. Тимофеев-Ресовский и И.П. Павлов. Судьбы Н.Вавилова и миллионов других талантливых, энергичных людей «вызываютнеподдельную скорбь и все вместе – глубокую печаль и недоумение: зачем всё этобыло? Кому нужно было столь планомерно разрушать, топтать, губить то, чтосоставляет основу основ современной циавилизации – науку и технику, ведь ихдостижения создают мощную экономику, необходимую обороноспособностьгосударства, обеспечивают сильные позиции страны на мировой арене? <…>Другой мощный тоталитарный режим ХХ столетия – фашистская Германия, нацизм илично Гитлер – никогда, однако, не позволял себе так запросто резать кур,несущих золотые яйца. Политическая лояльность — вот и все, что требовалось отученого» [21, с. 160].

Однако, идеологическое вмешательство государства, как отмечает В.А.Леглер, не имеет всеобщего характера и его нельзя считать исключительнойпричиной появления научных идеологий.

Другой фактор, отличающий советскую науку от мировой и способствующийпоявлению локальных научных идеологий – это организационная структура советскойнауки. Ниже указаны специфические черты советского научного сообщества. Это,во-первых, закрытость сообщества. «Если ты <...> специалист, носоответствующей должности не занимаешь, туго тебе придется… Статью захочешьнапечатать или на конференции выступить – забор перед тобой… Это три веканазад какой-нибудь там шлифовальщик линз Бенедикт Спиноза мог печатать свойопус, не спрашивая согласия штатных “специалистов”» [22, с. 11]

В традиционном случае (на Западе) структура научных сообществдецентрализована, во многом неформальна, основана на личных отношениях.Советская наука вследствие своей организационной структуры – явление нескольконеобычное (для мировой науки вообще). В СССР структура научного сообщества былавесьма иерархична. Место каждого ученого в иерархии однозначно определялосьвзаимоотношениями руководства и подчиненных. Особенностью советской научнойиерархии являлась очень высокая степень ее расслоения, включая материальноерасслоение.

«Руководители научного сообщества считают себя наиболее выдающимисяучеными, т.е. делающими наиболее выдающиеся открытия. Научная работа высокогоранга, т.е. важное научное открытие или изобретение, сделанное не ими,рассматривается как нарушение сложившегося в обществе статус-кво, как претензияавтора открытия на лидерство в сообществе в ущерб его теперешним лидерам<…> Поэтому лидеры научного сообщества, как правило, резко отвергаютсделанное кем-то открытие (метод, изобретение)» [4, гл. 4]. Стоило бы провестиисследование этологических (поведенческих) механизмов такого неприятия «пророкав своём отечестве», а именно того, в какой мере выработанная архаичнымсознанием и сопряженная с ним социальная система (например, жёсткие рамкиархаичной морали и правил поведения, исключающих какие-либо новации), а такжеэтологические механизмы зависти, господства и подчинения «работают» в наукеразных стран. Страх перед новацией, как пишет исследователь родо-племенных иранне-классовых обществ Тропической Африки В.Б. Иорданский [23, с. 94], «былодной из самых больших слабостей архаичного общественного сознания», но, тем неменее, им были буквально насыщены эти цивилизации. Средневековая формасимволического отношения к миру – христианский неоплатонизм – «не порожденахристианством, а является разновидностью архаического, «первобытного»сознания, которое встречается у самых различных народов на стадии доклассовогои раннеклассового общества» [24, c. 268]. «Неоригинальность, не отличие от других, но, напротив, максимальное деятельноевключение в социальную группу, корпорацию, в богоустановленный порядок – ordo, – такова общественная доблесть, требовавшаяся отиндивида. <…> Поэтому в подавлении индивидуальной воли и мнения в средниевека не видели нарушения прав и достолинства человека. Публичное высказываниемнений, противоречивших установленной вере, было ересью» [24,c. 273].

«Научное сообщество обычно в целом думает правильно, но каждый конкретныйученый всегда в чем-то ошибается. Иерархическая организация, дающая возможностьнемногим ученым навязать свое мнение остальным, распространяет индивидуальнуюошибку на все сообщество» [4, гл. 7].

Можно проследить, какую форму принимает в организованной наукеклассическая научная революция (по Т. Куну) и ее отдельные компоненты.

Научная революция начинается с аномалий. Но «для руководителей научногосообщества признать их наличие означает примерно то же, что для министра –признать плохую работу своей отрасли. Аномалии означают недостатки вгосподствующей научной парадигме, т.е. на языке иерархической организации этозначит, что сообществом плохо руководят. Следующий этап революции –сосредоточение сил и внимания сообщества на аномальных областях, появлениеспециалистов по аномалиям. С точки зрения лидеров сообщества такое поведениеблизко к безумию, поскольку означает целенаправленный подрыв собственного положения.Не может быть признан и реально не признается кризис парадигмы. Утверждение,что господствующая парадигма находится в кризисе, в централизованном научномсообществе эквивалентно утверждению, что его руководители не справились сосвоими обязанностями. Поэтому пока контроль руководителей над сообществомэффективен, они не допустят такого утверждения» [4, гл. 4].

«Разработка новой парадигмыесть исследование высшего ранга, значит, ее автор претендует на высшееположение в иерархии. Кто он по Т. Куну? Молодой или новый в данной областиспециалист, склонный к профессиональному риску и к эстетическому восприятиюмира. Нет сомнения, что в организованном по-военному иерархическом научномсообществе такой ученый обладает весом и влиянием близкими к нулевым. Исход“дискуссии” между парадигмами совершенно очевиден; с одной стороны – вся мощьнаучного сообщества, умноженная на сильнейший мотив реакции на угрозу, с другой– не имеющий влияния индивид, мотивируемый, по Т. Куну, “чем-то личным,неопределенным, эстетическим”. Идея новой парадигмы будет стерта в порошоксразу же, как только будет замечена и признана представляющей опасность. Этоборьба не равных, а несоизмеримых сил. С одной стороны хрупкое куновское“равновесие между аргументом и контраргументом”, с другой – мощный, неостанавливающийся ни перед чем механизм реакции на угрозу» [4, гл. 4].

По Т. Куну, решение научногосообщества есть высший судья, и права та парадигма, которая победила. Поэтому,как пишет В.А. Леглер, обвинять лидеров советского научного сообщества не в чем– они правы, потому что побеждали.

То есть «научная революция классического куновского типа, признаннаяглавным процессом развития науки, в организованной науке как в изолированнойсистеме невозможна. <…> Это подтверждается отсутствием научных революций,совершенных в основном советскими учеными. <…> К такому же выводу можноприйти, опираясь на положение Т. Куна о конкуренции в научном сообществе какединственное исторически эффективном способе смены парадигмы… Однако этот выводво многом относится к воображаемой ситуации, поскольку советская наука неполностью изолирована от мировой» [4, гл. 4].

Многие локальные научные идеологии в СССР к середине 1980-х годовисчезли. Это происходило внезапно или постепенно, после периода нисходящего развития.Значит, что-то способно прекращать их существование. В.А. Леглер рассмотрел,как это происходит.

Процесс развития локальной научной идеологии может сопровождатьсянепредвиденными явлениями, ослабляющими и иногда разрушающими ее позиции [4,гл. 5]. Во-первых, «мировая наука продолжает развиваться и уходит вперед, онастановится классикой, входит в учебники, делается понятной для неспециалистов,начинает использоваться на практике, создает экономически выгодные промышленныеустановки. Это устраняет неоднозначность в сравнении двух парадигм.Преимущества парадигмы мировой науки становятся очевидными». Во-вторых, самалокальная научная идеология может давать практические методы и рекомендации,которые оказываются бесполезными или вредными. В-третьих, «внутренний импульслокальных научных идеологий к восходящему развитию делает научно-идеологическуюирреальность все более радикальной. Начинают отрицаться факты, с которыминеизбежно сталкивается каждый специалист… или изобретаться псевдофакты,ложность которых тоже легко проверяема». Однако, в отличие от науки, локальнаянаучная идеология никогда не признает наличия кризиса. Она поступит какидеология, т.е. мобилизует все силы на борьбу с внешним и внутренним врагом [4,гл. 5].

Как уже было сказано, члены научно-идеологического сообщества, открытосогласные с мировой научной парадигмой, а не с противостоящей ей локальнойнаучной идеологией образуют так называемую научную оппозицию. Роль научнойоппозиции в эволюции локальных научных идеологий весьма существенна. «Ееучастники первыми усваивают мировую научную парадигму и предлагают ее советскимколлегам. Они защищают ее, распространяют, популяризируют, участвуют в еедальнейшей разработке, применяют к отечественным проблемам, в том числе и кпрактическим. Они служат полномочными представителями новой парадигмы всоветской науке». В ответ на действия научной оппозиции локальная научнаяидеология лишь укрепляется и ужесточается в сообществе. Все усилия оппозицииблокируются, а сама она оказывается в изоляции внутри сообщества

Борьба научной оппозиции за свои взгляды обычными методами являетсянеэффективной, поэтому она применяет метод борьбы, который В.А. Леглер назвал«принципом обхода». Данный принцип состоит в следующем: «когда локальнаяидеология блокирует развитие новой парадигмы внутри научного сообщества, борьбаза нее переносится в более широкую систему, в которую сообщество входит каксоставная часть. Локальная научная идеология берется в обход. Такой болееширокой системой могут оказаться смежные науки или Академия наук в целом».Также обход локальной идеологии может быть совершен с помощью широкой прессыили партийно-государственного аппарата (то есть вненаучных кругов).

«Государство рассматривает науку как “производительную силу”, ожидая отнее экономических, военных или пропагандистских результатов. Оно может трезвосравнивать практические обещания локальной научной идеологии и научнойоппозиции и принять сторону того, кто представляется более полезным. Так, еслиатомную бомбу можно получить только вместе с идеалистическим эйнштейнианством,государство согласно на это. Генетики продемонстрировали гибридную кукурузу,защиту от наследственных болезней, и это перевесило все фразы оменделизме-морганизме и соответствии биологов-мичуринцев социализму» [4, гл.5].

Получив перевес во внешней системе, научная оппозиция может, наконец,перевести сообщество на новую парадигму, т.е. завершить научную революцию.

Таким образом, научнаяреволюция в советской науке происходит по следующей схеме. Сначала за рубежомпоявляется и утверждается новая парадигма. Советские ученые борются с ней и дляэтого создают локальную научную идеологию. Среди них возникает научнаяоппозиция, действующая как представитель мировой науки. Не добившись целивнутри сообщества, она применяет принцип обхода и выигрывает дискуссию запределами профессионального круга. Под давлением или угрозой давления сверхуученые оставляют научную идеологию и воссоединяются с мировой наукой [4, гл.5].

В классической научной революции (в понимании Т. Куна) борьба междупарадигмами идет внутри научного сообщества как соперничество между отдельнымиучеными и группами ученых. Революция происходит внутри сообщества и никогодругого не касается. Советские научные революции принципиально отличались от«классических». В них действовали силы, несопоставимо более мощные. За старуюпарадигму держалось почти все советское научное сообщество, вооруженноелокальной научной идеологией, новую парадигму отстаивала вся мировая наука,советская научная оппозиция, и часто внешние силы (государство, пресса).

Получается, что необходимым условием существования науки организованноготипа является существование мировой (зарубежной) науки. «Без этого условияорганизованная наука со временем упрется в локально-идеологические тупики.Наука сохранится как совокупность лиц, обладающих научными степенями, но не какинструмент, позволяющий добывать новые знания» [4, гл. 5].

Однако, крупные научные революции случаются весьма редко – в одной наукераз в несколько десятилетий или реже. Большинство научных исследований впромежутках между революциями относится к «нормальной» науке.

В связи с суждениями Т. Куна о процессе развития нормальной науки имикрореволюциях и представлениями В.А. Леглера о локальных идеологиях можнодумать, что советская нормальная наука должна сопровождаться появлениеммножества локальных микроидеологий, создаваемых микросообществами узкихспециалистов. Они, как пишет В.А. Леглер, действительно появлялись. Чтопроизойдёт с ними в постсоветский период, покажет время.

В.А. Леглер подробно анализирует пример реликтовой локальноймикроидеологии и микрореволюции в геологии (борьбу гипотез образования флиша –слоистех донных отложений) [4, гл. 6]. На этом примере ясно видны все чертыбольших научных революций: кризис исходной парадигмы, появление и победа зарубежом новой парадигмы, ответная локальная идеология в советскоммикросообществе, ее восходящее развитие, научная оппозиция, обходмикросообщества, победа новой парадигмы в СССР. Революция произошла в узкойобласти, на фоне нормального (в куновском смысле) развития геологии в целом.

Микроидеологии, по мнению В.А. Леглера, не играют такой фатальной роли,как крупные локальные идеологии. Но и здесь существование зарубежной наукиостается, в большинстве случаев, необходимым условием. «Специалисты из смежныхобластей могут взять микроидеологию в обход только при наличии зарубежногообразца. К тому же, резкой границы между крупными и мелкими проблемами,сообществами, революциями и идеологиями нет» [4, гл. 6].

Еще одна особенность советской науки, благоприятствующая локальнымидеологиям – это секретность. Согласно одному из определений, наука – этоустановление связей между разнородными явлениями. Из этого следует, чтоэффективность науки прямо пропорциональна интенсивности и свободе перемещенияинформации. Идеал науки – ничем не ограниченная информация, доступная всеммаксимально быстро. Цели секретности прямо противоположны, ее идеал – нулевоеперемещение нулевой информации. Поэтому математик П. Винер утверждал, чторазвитие одновременно науки и секретности невозможно. Научно-иерархическоесообщество отгораживается от внешних сил не только иерархическим иквалификационным барьером, но и колючей проволокой секретности. Биолог Ж.А.Медведев писал об этом: «Любая серьезная научная проблема сталаинтернациональной и совместно разрабатывается учеными разных стран, внимательноследящими друг за другом…» [цит. по 4, гл. 6].

Также способствовала локальнымнаучным идеологиям такая черта советской науки как административнаярегламентация. В Советском Союзе наука, как и все остальное, подлежалапланированию. Однако, если считать целью науки открытия, т.е. события, поопределению неожиданные и непредсказуемые, то планировать ее абсурдно [4, гл.6]. «Существующая сегодня система планирования науки не всегда способствуетпоявлению оригинальных первооткрывательских работ…, не стимулирует прорывавперед… Ставить тему, планируя неизвестный и часто совершенно непредсказуемыйрезультат, мало кто отважится. Ведь за невыполнение планов по головке негладят… При таком положении первооткрывательские работы нередко появляютсяслучайно, являясь побочным продуктом рутинной научной деятельности» [25, с.13].

«Кумулятивная нормальная наука напоминает сборку некоего здания изблоков, изготавливаемых и монтируемых по определенному плану. Это здание вкаждой науке строится совместными усилиями ученых всех стран. Каждая егодеталь, т.е. частное исследование, опирается на предшествующие, и служит опоройдля последующих. Цель истинного ученого состоит в том, чтобы внести как можнобольший вклад в эту постройку. Здесь сотрудничество ученых сочетается сконкуренцией – одновременно многие понимают логику строительства, и тот, ктопервым изготовит необходимый сегодня блок, останется в числе авторов здания.Продублировать исследования и доставить нужную деталь с опозданием означает несделать практически ничего. Наука даже еще более сурова, чем спорт. В ней нетсеребра и бронзы, и чтобы остаться в ее истории, нужно хоть однажды бытьпервым» [4, гл. 6].

Однако, научные результаты обладают одним свойством – они чрезвычайнолегко заимствуются. Они понятны, доступны, легко усваиваемы и хорошотранспортируемы. Например, «плоды 300-летнего развития европейской науки в XXвеке были легко усвоены многими странами, где о науке до того и не слышали.<…> Поэтому страна, отстающая в научном соревновании, может в любое времяпрервать свою устаревшую традицию и одним броском усвоить чужие достижения».

Еще одно отличие советской науки от науки мировой – это разница междутрадиционными представлениями о цели науки и формулировкой цели науки вСоветском Союзе. Согласно традиционной западной точке зрения, целью наукиявляется познание истины [4, гл. 7]. Совершенно иначе формулировались целисоветской науки. Её провозглашали средством, позволяющим достичь некоторыхболее важных целей. «Наука как непосредственная производительная сила – системазнаний о законах развития природы и общества, ставшая важнейшим фактором ростапроизводительных сил социалистического общества и совершенствования общественныхотношений. Превращение науки в непосредственную производительную силуобусловлено как потребностями современного производства, так и выдающимисядостижениями самой науки» [26, с. 133].

Между тем, изменение объявленной цели науки может иметь последствия. Например,те самые практические результаты, ради которых мы изменили цель, могутнеожиданно снизиться. «Беззаботные поиски истины могут оказаться практическирезультативнее». Почему так происходит – частично объяснил Т. Кун, отметив, чтонаука эффективна вследствие умения ученых постоянно отбирать проблемы,разрешимые на сегодняшнем уровне, и поэтому «чрезмерная заинтересованность вприкладных проблемах безотносительно к их связи с существующими знаниями итехникой может так легко задержать научное развитие» [цит. по 4, гл. 6].

Т. Кун отмечает, что современная наука, начавшаяся в XVII веке, естьуникальное явление в человеческой истории. «Каждая цивилизация, о которойсохранились документальные сведения, обладала техникой, искусством, религией,политической системой и так далее. <...> Но только цивилизация, котораяберет свое начало в культуре древних эллинов, обладает наукой, действительновышедшей из зачаточного состояния. Весь основной объём научного знания являетсярезультатом работы европейских ученых в последние четыре века. Ни в одномдругом месте, ни в одно другое время не были основаны специальные сообщества,которые были бы так продуктивны в научном отношении» [2, с. 216]. Может быть,это связано как раз с тем, что европейцы создали цивилизацию, лишённую жёсткойи однозначной иерархии? Европейская цивилизация опирается на христианство,впервые в истории провозгласившее уважение к личности как таковой, а не кзанимаемому ею социальному месту. Она позволяет индивиду совершать не толькоправильные и полезные поступки, но и, до определенного предела, вредные, ипросто творить глупости, чудачества.

Автор книги [27] приводит множество имен дилетантов и неспециалистов,совершивших выдающиеся открытия в науке, и пишет: «Этот список бесконечен. Еслиубрать этих людей и их творения из истории науки, ее здание обрушится. И, темне менее, каждого из них преследовали насмешки и издевательства» [27, с. 64].Однако каждому из них удалось реализоваться и внести свой вклад в науку. Вотчто значит отсутствие настоящего контроля общества над индивидом.

Великолепный пример этого — научный подвиг Луи Пастера. Эпидемия вшелководческих районах Франции потребовала от него, химика и кристаллографа,высокой жертвы – покинуть лабораторию и, выручив шелководство, пивоварение ивиноделие страны, заложить основы микробиологии, иммунизации от сибирской язвыи бешенства. «Трудно представить себе эту враждебность и ту силу воли, которойдолжен был обладать Пастер, чтобы преодолеть её и восторжествовать над всемипрепятствиями, беспрестанно воздвигаемыми на его пути представителями томедицины, то ветеринарии» [28, c. 238].

В.А. Леглер в предисловии(2004 г.) к своей книге «Научные революции при социализме» отметил, что«советское общество в целом разрушено, но от него сохранились крупные обломки,реликты. Система Академии Наук с ее институтами является одним из такихреликтов». Советская наука, как социальная система, сумела пережить советскуювласть и в значительной мере сохраниться. Поэтому немало  из того, что описал всвоей книге В.А. Леглер, сохранило свою актуальность. Знание о феноменах,выделенных В.А. Леглером, таких как «локальные идеологии», «научная оппозиция»,«принцип обхода» и прочие может в определенной степени способствовать пониманиюприроды научной деятельности. Некоторые локальные идеологии, по словам В.А.Леглера, сумели приспособиться к рыночной экономике и в настоящее времяпроцветают даже более успешно, чем в советское время.

Заключение

Итак, концепция Т. Куна о структуре научных революций является интереснойи небесполезной схемой (моделью) того, каким образом и благодаря чему идётзамена научных теорий и систем взглядов (парадигм) новыми, радикально меняющимивзгляд на мир теориями или способами научного мышления. Разумеется, и самаконцепция Т. Куна обречена пройти этот путь парадигм и уступить болеесовершенным концепциям о механизмах развития науки. Как большинство других,правильно сформулированных концепций и гипотез, она поддается и должна бытьподвергнута процедуре фальсификации (по терминологии К. Поппера) [1, с. 3-4;29, с. 304-305], т.е. проверена на прочность. Можно считать, что проверкаконцепции Т. Куна началась уже с момента ее опубликования.

Согласно «Современному словарю иностранных слов» (1992), революция – этокоренной переворот, глубокое качественное изменение в развитии явлений природы,общества или познания, а научно-техническая революция – коренное преобразованиепроизводительных сил на основе превращения науки в ведущий фактор развитияобщества, в непосредственную производительную силу. Между тем далеко не каждаясмена парадигм, овладевающих умами даже после вымирания сторонников прежнихконцепций, догм, «учений» и мировоззренческих конструкций, соответствуетреволюционным изменениям в науке. Некоторые из теорий, старея, уходят в прошлое(причем, некоторые – не навсегда) без каких-либо революционных, психологическитрудных или катастрофических перемен в  поступательном ходе науки и вменталитете научного социума. Подобное, например, происходит в наше время с«синтетической теорией эволюции» (СТЭ). Она возникла в домолекулярную эпохуразвития биологии. Уже после её становления открыли двойную спираль ДНК, пришлопонимание информационной роли нуклеиновых кислот, расшифрован генетический кодряда видов животных, растений и микробов, изучен механизм биосинтеза белка,возникла ультраструктурная цитология, была открыта вырожденность генетическогокода, обнаружена внеядерная ДНК, открыто сходство её с ДНК прокариот, открытымолчащие и «прыгающие» гены и потерпела крах «центральная догма молекулярной биологии»(схема ДНК → РНК → белок). Это далеко не полный перечень яркихоткрытий в области молекулярной биологии, молекулярной генетики и цитологии,сделанных после становления СТЭ. Казалось бы, что при этом не только произошламножественная смена «парадигм» (таких как «центральная догма молекулярнойбиологии»), но созрели и все признаки революционной ситуации. М.Г. Чепиковписал о революционизирующем значении и эвристической силе молекулярнойбиологии, которые, по его мнению, кроются прежде всего в самом предметеисследования и в познавательных возможностях «комплекса синтетическихбиологических наук» (молекулярной и квантовой биологии, юиофизики, биохимии,бионики, биокибернетики и др.), обусловивших, по мнению М. Чепикова, «новыйспособ биологического мышления, выразившийся в изменении его стиля и характера,а также содержания» [30, c. 86, 96-97]. Но, как бы тони было, не спроста выдающийся зоолог России недавнего прошлого Н.Н. Воронцов,перечислив ряд вышеуказанных открытий, задавался вопросами: «Имеют ли этиоткрытия к теории эволюции? Дают ли они основания для полного или частичногопересмотра основных постулатов СТЭ? Эти вопросы, вокруг которых на рубеже70-90-х гг. нашего века ломались и ломаются копья» [31, c.299]. К весьма неутешительному выводу об отсутствии «революции» в систематикеживых существ, которая могла бы произойти благодаря успехам в молекулярнойбиологии, пришел видный специалист по геносистематике А.С. Антонов [32].Филогенетические деревья, построенные классическими методами и на основаниимолекулярных данных имеют существенные различия. А. Антонов цитирует мысльвыдающегося эволюциониста Дж. Симсона, высказанную еще сорок лет назад: «Яподозреваю, что <…> интерпретировать сходства и различия в ДНК будет также сложно, как и в их (организмов) анатомическом строении». С некоторымоптимизмом глядя в будущее, А. Антонов привёл цитату из книги выдающегосяотечественного палеоботаника С.В. Мейена: «С какого-то момента начинаешьпонимать, что наши нынешние взгляды – не вершина научной мысли, а преходящийэтап, что пройдут годы, и самые прочные убеждения могут подвергнуться сомнению,будут отброшены и забыты. И чем сложнее проблема, тем меньше шансов угосподствующих взглядов удержаться надолго и тем более навсегда» [32, c. 756].

Если экстраполировать эту мысль в будущее, то по мере усложнения научныхпроблем вследствие удлинения линии фронта, на котором человечествосоприкасается с неведомым, стоит ожидать все большей и большей частоты смены«господствующих взглядов» и, может быть, все большего и большего релятивизма ипонимания взаимодополнительности разных взглядов. Схема, созданная Т. Куном,тем не менее, может иметь некоторое эпистемологическое значение. Однако еёпрогностическая  ценность мало проверена. Эта схема «анизотропна». В действительностиже бывает, что некоторые направления общественной и даже научной мысли идут какбы по спирали. Например, сейчас в биологической систематике совершаютсяуспешные попытки реабилитации «типологической концепции вида», в 1950-1960-хгг. энергично вытесняемой и ругаемой приверженцами «биологической концепции»(например Э. Майром, 1968). Подобно целеканту или латимерии не умерла,сохранилась до наших дней и успешно развивается рядом российских биологовконцепция «архетипа», предложенная еще Филоном Александрийским. В связи скрахом «центральной догмы молекулярной биологии» идет оживление казалось быканувших в прошлое и заклейменных как «ламаркизм» концепций о влиянии среды нанаследственный аппарат клетки. Несмотря на плюрализм, характерный длясовременных наук [33, c. 262] и, скорее всего,благодаря ему, происходит безболезненный переход от организмической концепцииформирования фитоценозов к стохастическим [33, 34].

Бывает, что надежды и прогнозы приверженцев новой парадигмы оказываютсяпреждевременными. Биолог В.А. Красилов в книге «Нерешенные проблемы эволюции»(1986) писал следующее: «Серия научных революций (от Коперника до Дарвина) шагза шагом разрушала мифические представления о месте человека в системемироздания и смысле жизни. Сейчас мы переживаем очередную революцию –экологическую. Человеку придется расстаться со своими амбициями в отношениибезраздельного господства над остальной биосферой. Новое мироощущение выражаютидеи биофилии, “глубокой экологии”, биосферизма, параллели которым можно найтив некоторых философских системах Дальнего Востока. Состояние биосферы таково,что любовь ко всему живому превращается в насущную необходимость» [35, c. 126]. (Оставим в стороне вопрос о необходимости ивозможности искренней любви к, например, возбудителям многочисленныхзаболеваний и т.п.). Не сопровождаясь какими-либо революционными изменениями всознании людей, в том числе соотечественников-россиян, начинается крахконцепции о ноосфере В.И. Вернадского. Так, биолог В.И. Назаров пишет:«Поистине шоковыми для образованного читателя могут оказаться описания В.И.Вернадским тех деструктивных воздействий человека на биосферу, в которых онусматривает главные показатели (!) её “перехода” в ноосферу. С явнымвоодушевлением он говорит, как резко меняется вся фауна и флора, как“уничтожается огромное число видов”, “быстро исчезают прежние обитатели суши”,“число исчезнувших или ставших редкими диких животных все увеличивается”.<…> Не меньший энтузиазм вызывает у Вернадского тот факт, что “культурныеземли сейчас покрывают всю поверхность суши, и остатки так называемой дикойдевственной природы отходят на второй план”» [37, c.4].

Во времена Вернадского все эти перемены только начинались. «Через 30-40лет после его смерти они выросли до масштабов глобального экологическогокризиса, угрожающего существованию человечества. Теперь уже всем понятно, что ктакому плачевному состоянию наше природное окружение привело стихийное ибезудержное расширение техносферы (или искусственной среды) за счет биосферы.<…> техносфера не исчерпывает собой содержания ноосферы. В последнейдоминирует духовная составляющая – разум и наука, но техносфера есть ихматериальный продукт, а он-то и губит биосферу. Поэтому трудно оспаривать, чторазрушение нашей естественной среды обитания и есть ноосферная реальность, иучение о ноосфере несёт за это прямую ответственность» [37]. В.И. Назаров,убедительно показал, что «идея «превращения» биосферы в носферу какминимум предполагает разумный контроль и управление биосферой». Однако к человекк этому пока не способен. К разряду разумно контролируемых никак нельзя отнестибольшинство из каждодневно осуществляемых мероприятий – вырубку лесов, осушениеболот, создание водохранилищ, добычу полезных ископаемых, отчуждение земель подстроительство, массовое применение пестицидов и т.д. Еще при жизни Вернадскогобыло открыто правило Р. Линдемана: нельзя без риска разрушить экосистемуизымать с любого уровня трофической пирамиды более 10 % вещества в сухом весе,причем человечество вместе с крупными животными может без ущерба изымать лишь 1% первичной продукции растений. Люди же одни — без животных — потребляют ипопутно разрушают в 40 раз больше. Это обрекает их вместе с дикими животными ипотенциальными «научными революциями» на… исчезновение, если люди не примут мерк самоограничению. «Необходимо немедленно и навсегда отказаться от вредной идеигосподства над биосферой, упрввления и контроля её деятельности, преобразованияеё во что бы то ни было» [37, c. 7]. Наиболееавторитетные специалисты наших дней, посвятившие свою жизнь сохранению природы(Лосев, 2001; Урсул, 1993; Моисеев, 1999, цитирую по [37]) на основеэколого-математических расчетов показали, что ради выживания человечества ивыхода его на траекторию устойчивого развития необходимо сократить используемуюдля хозяйственной деятельности площадь суши почти вдвое, восстановить на нейестественные экосистемы, прекратить освоение новых территорий и предоставитьПрироде 2/3 поверхности суши.

Если человечество сможет преодолеть кризис и выйти из тупика, в которыйего загнали инстинкты, неразумие, мораль прошлых веков, техносфера ибезудержная психология потребительского общества, у него будет перспективадождаться новых витков разума и крупнейших научных революций, неориентированных исключительно на экстенсивное развитие техносферы.

На каком поле будут разыграны эти научные революции будущего, почтиневозможно предугадать, так же как с научных или философских позиций нельзябыло предугадать недавнее открытие астрофизиками «темной материи», составляющейзначительную часть массы Вселенной. Дело ещё в том, что, как отметил В.И.Вернадский, «основное представление, на котором построена спекулятивнаяфилософия, абсолютная непреложность разума и реальная его неизменность, неотвечают действительности. Мы столкнулись реально в научной работе снесовершенством и сложностью научного аппарата Homo sapiens. Мы могли бы это предвидетьиз эмпирического обобщения из эволюционного процесса. Homo sapiens не есть завершение создания,он не является обладателем совершенного мыслительного аппарата. Он служитпромежуточным звеном в длинной цепи существ, которые имели прошлое и,несомненно, будут иметь будущее. И если его предки имели менее совершенныймыслительный аппарат, то его потомки будут иметь более совершенный, чем он имеет.В тех затруднениях понимания реальности, которые мы переживаем, мы имеем делоне с кризисом науки, как думают некоторые, а с медленно и с затруднениямиидущим улучшением научной основной методики. Идет огромная в этом направленииработа, ранее небывалая» [16, c. 55].

Ускорению познания и прорывам научной мысли в новые области изучаемойдействительности может помочь осознание (а потом — избавление от них) шор,надетых на разум современного мыслящего человека его эволюцией и социальнойисторией. К примеру, биологи выдвинули немало «бинарных» альтернативныхконцепций, как то два пути или этапа приспособления мелких млекопитающих(«морфофизиологический» и «тканевый») к условиям Субарктики (С.С. Шварц, 1963)и гор (В.Н. Большаков, 1972); «максимизация» или «минимизация» функций уживотных, населяющих север и аридные зоны (А.Д. Слоним, 1971), концепция «r-» и «K»-стратегов (Пианка, 1980),«правило двух уровней адаптации» (Шилов, 1997), концепция об ароморфозах иидиоадаптациях в эволюции (А.Н.Северцов, 1967) и много других. Есть примерытриад, например, трёх основных типов эколого-ценотических стратегий (виолентов,эксплерентов и патиентов) в концепции Л. Раменского — Грайма, в чём-тонапоминающие триаду Гегеля и «божественную» триаду христиан (Отец, Сын и Дух).Можно думать, что в основе биполярного понимания мира лежит действие механизмовпсихики, сформировавшихся еще во времена дивергенции (расхождения) неантроповот палеантропами [38], во времена борьбы с другими видами человекообразных(неандертальцами, гигантопитеками) и побуждающего нас не только камбивалентности всяких нормальных человеческих чувств («мне грустно и смешно»),но и к отрицательной эмоциональной окраске «чужого», к ксенофобии, к неприятиюи осуждению разных проявлений чужой культуры. В том числе и новых парадигм.Питаемые такими же палеолитическими корнями представления о двух началах,направляющих бытие, являются, по мнению акад. Н.И. Конрада, наиболее общеймыслью разнообразных религий и философий [39, с. 446-486]. Примеры выраженияэтого представления – образы Иеговы и Сатаны семитов, «Добра» и «Зла»зороасрийцев, концепция двух сил – Янь и Инь – у древних китайцев,представления древних греков (например, Пифагора) о противоположностях,евангельское «кто не со Мною, тот против Меня» (Лука, 11: 23) и многочисленныепроявления биполярного миропонимания у людей с неразвитым диалектическиммышлением. Так что вполне возможно, что вышеуказанные биполярные концепции внауке являются не просто упрощением (с дидактической целью, например) и не толькопопыткой ученых оставить в наследство другим ученым «свои» правила. Они  могутвовсе и не отражать естественные альтернативы и дихотомии  в разнообразии иэволюции живой и неживой материи, а являться всего лишь унаследованными отпредков явлениями бинарной оппозиции, дуальности, антонимической деятельностиума, столь характерными для первобытной и социальной духовной культуры [39, с.478]. Не исключено, что подобным,  дальним отражением этой особенностичеловеческого разума является (вполне бинарная) концепция эстафеты парадигм Т.Куна, а также идея К. Поппера о фальсификации альтернативных гипотез [29, с.304-305] и отсутствие желания считать их взаимодополнительными. В специальнойтеории относительности А. Эйнштейна есть соотношение между двумя событиями,причем разные способы рассмотрения его «одинаково законны; не существуетспособа, который был бы более «правильным», чем другие. Выбор междуними есть дело чистого соглашения, как выбор между метрической системой исистемой футов и дюймов» [240, c. 30-31].

Ученые пишут о необходимости искоренения нетерпимости к инакомыслию, отом, что плюралистическая наука должна иметь определенную тактику развития,одним из элементов которого является «параллельное сосуществование», чтосоответствует представлениям Дж. Холтона (1981) о «сквозных» идеях. Параллельнососуществуют разные объясняющие теории и гипотезы в силу невозможностифальсифицировать одну из них. Как пример этого феномена можно привестисосуществование концепций непрерывности и дискретности растительности [35, c. 267-268].

Очевидно, что концепция плюралистической науки, не обязательно чреватойреволюциями, но, тем не менее, плодотворной,  противоречит куновской концепциипоследовательной смены альтернативных парадигм.

Немаловажным для ускорения науки является осознание и снятие социальныхшор. О тормозящей роли локальных научных идеологий сказано выше. Кроме нихнемалое значение в развитии науки имеет инерция. Например, плоды и действия1950-60 годов, когда в науке утверждалась и доводилась до совершенстваадминистративно-командная система, созрели к 70-е годам, которые названыпериодом застоя. А известные всему миру блестящие научно-технические результаты50-60-х гг., «если разобраться, – это результаты тех программ, которые былиначаты и сформированы в «героический период»» [42, c.58-59], т.е. в  науке первой трети ХХ в. Несмотря на крах советской системы,эти действия законов социальной инерции никто не отменял и предпосылок к этомуне видно. Поэтому монополизм в науке, гипертрофированное планирование и другиеотрицательные последствия бюрократизма 1980-х гг могут резко и отрицательновлиять на ход отечественной научной мысли также и в постсоветский период,причем особенно сильно — в составе «бинарного оружия», т.е. в соединении с темколоссальным тормозящим, подавляющим индивидуальность и скептицизм, реакционнымвоздействием, которое оказывает на молодые умы научно-технической интеллигенциинавязываемая ей религия, а также искусственно обостренные управляющим классомфинансовые проблемы, которые поставили науку на грань выживания перед искусомизменить ей в пользу стяжательства.

Один из резервов для будущего ускорения хода научного познания или, хотябы, для минимизации процессов ретардации науки можно видеть в уменьшении (спомощью соответствующего воспитания) слоя пассивных и инертных людей, в томчисле в самой науке. Наличие такого слоя – томящегося в бездействии«поколенья», «не бросившего векам ни мысли плодовитой // Ни гением начатоготруда», охарактеризовал гениальный М.Ю. Лермонтов в «Думе» (1838).

Не хочется заканчивать реферат о светлой, увлекающей сфере человеческойдеятельности – науке – нотками пессимизма. Среди форм человеческого мышлениявыделяют художественную, логическую, партиципально-интуитивную и некоторыедругие. «Перенесение точно зафиксированных в акте восприятия  (созерцание даннойвещи) свойств вещи на другие вещи (партиципация) таит в себе громадныепознавательные возможности, ими мастерски пользуется и «дикарь», исовременный человек. Интуитивное распознавание обнаруживает и фиксирует такиесвойства, которое логическое мышление ищет, но найти посредством логическогоанализа не может» [43, c. 107]. Вероятно, благодаряэтому, а также благодаря функциональной аналогичности систем разной природы[41, c. 8-15] возможны гносеологические успехи методом«по аналогии». Считают, что «смешение мыслительных форм снижает эффективностьих применения в познавательной деятельности. <…> Люди наделены всемиформами мышления, но одарены ими вовсе не в одинаковой степени. Как правило виндивидуальной эволюции человека развивается преимущественно какая-либо одна. <…> На этой основе люди находят свое призвание в жизни,формируются выдающиеся художники, ученые, философы. Однако великими из нихстановятся, по-видимому (подчеркивание моё. А.В.), те, у кого развитонесколько форм мышления, в частности логическая и философская. Таким,например,  мыслителем среди естествоиспытателей был Николай Коперник, а средиспекулятивных философов – Кант и Гегель» [43, c.110-111]. Можно думать, что в оговорке «по-видимому» кроется интереснаяпроблема для исследований – изучения возможности усиления когнитивногопотенциала нации путем выявления и привлечения в науку молодежи с такимизадатками. Можно предположить, что только немногие из таких отобранных людейбудут принимать яркие, но недостаточно обоснованные парадигмы и теории «наверу».

Интересный аспект изучения научных революций просматривается в светепредставлений академика Н.Н. Семенова о механизме цепных реакций [44]. Если этааналогия плодотворна, то следует изучить субстрат для этой своеобразной«реакции горения» (как в системе «фосфор-кислород»), его ресурс, существование«активных центров», необходимость и последствия «давления» (например,финансового голода) на современную науку в России. По аналогии с химическойреакцией, энергией активации и «химическим сопротивлением» системы [44, c. 68-69], интересно изучить «энергетический ход»возникновения теорий и парадигм. Существование свободных атомов, радикалов инекоторых промежуточных соединений, которые входят в реакцию с молекуламигораздо легче, чем сами молекулы между собой, наводит на мысль о возможномсуществании подобных «радикалов», которые создают длинную цепь последующейреакции, также и в  ходе научных исследований. Цепь этих реакций в науке можетбыть прерывистой (как было с открытием законов наследственности Менделя) илиобходной. Не исключено и увлечение части такого потока в ложное русло илистарицу. Первичное же экспериментальное открытие, как считал Н.Н. Семенов (иэто согласуется с моделью Т. Куна), только тогда действительно являетсяоткрытием, существенно двигающим науку вперед, когда оно совершенно необъяснимос точки зрения существующих научных представлений. Именно поэтому его нельзяпредвидеть – оно оказывается результатом случая. «Самое важное в эксперименте,– говорит Н.Н. Семенов – это вовсе не то, что подтверждает уже существующую,пусть даже вашу собственную, теорию, хотя это тоже, конечно, нужно. Самоеважное то, что ей ярко противоречит. В этом  — диалектика развития науки» [44, c.44].

Список использованной литературы

1. Кузнецов В. Понять науку в контексте культуры. Предисловие к сборнику[2].

2. Кун Т. Структура научных революций: Пер. с англ. Сост. Кузнецов В.Ю. –М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. 605 с.

3. Степин В.С. Теоретическое знание. – М.: Прогресс-Традиция, 2000. 744 с.

4. Леглер В.А. Научные революции при социализме.www.socionavtika.narod.ru/Staty/diegesis/Legler/Legler_Gl2.htm, 2004.

5. Леглер В.А. К истории дискуссии в современной теоретической геологии //Вопросы истории естествознания и техники. 1988, № 3.

6. Леглер В.А. Тектоника плит как научная революция. В сб.: Геологическаяистория территории СССР и тектоника плит. – М.: Наука, 1989.

7. Леглер В.А. Истина дороже? // Знание-Сила. 1989, № 4.

8. Леглер В.А. Наука, квазинаука, лженаука // Вопросы философии. 1993, № 2.

9. Леглер В.А. Идеология и квазинаука. В сб.: Наука и власть. – М.: Изд.Института Философии АН СССР, 1990.

10. Количественные аспекты роста организмов. – М.: Наука, 1975. 292 с.

11. Материалы по науковедению. – Киев: СОПС (Совет по изуч. производит. силУкраинской СССР АН УССР), 1969. Выпуск 3. 142 с.

12. Прайс Д. Малая наука, большая наука. В сб. Наука о науке. – М.:Прогресс, 1966. С. 281- 384.

13. Селье Г. На уровне целого организма. – М.: Наука, 1972. 122 с.

14. Поппер К. Нормальная наука и опасности, связанные с ней. В сб. [2]. С.525-537.

15. Брунер Дж. Психология познания. – М.: Прогресс, 1977. 412 с.

16. Вернадский В.И. Размышления натуралиста. Научная мысль как планетноеявление. Книга вторая. – М.: Наука, 1977. 191 с.

17. Философские вопросы современной физики. – М.: Изд. АН СССР, 1952. Цит.по [4].

18. Против реакционного менделизма-морганизма. – М.-Л.: Изд. АН СССР, 1950.Цит. по [4].

19. Медведев Ж.А. Биологическая наука и культ личности. – М., 1962. Цит. по[4].

20. Наука и религия. 1966, № 10, с. 63-69. Цит. по [4].

21. Кузнецова Н.И. Жестокий опыт истории: уроки «советизации»науки и высшего образования // Вестник Российской Академии наук, 2004, том 74,№ 2, с. 160-166.

22. Литературная газета. 04. 01. 1978. Цит. по [4].

23. Иорданский В.Б. Хаос и гармония. – М.: Наука. Главная редакция восточнойлитературы, 1982. 344 с

24. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. – М.: Искусство, 1972.319 с.

25. Литературная газета, 17. 10. 1979. Цит. по [4].

26. Краткий справочник агитатора и политинформатора. – М.: Политиздат, 1977.Цит. по [4].

27. Керам К. Боги, гробницы, ученые. – М.: ИЛ, 1963. Цит. по [4].

28. Валери-Радо Р. Жизнь Пастера. – М.: Изд-во иностранной литературы, 1950.424 с.

29. Тарнас Р. История западного мышления. Перевод с англ. Т.Р.Азеркович. М.:Крон-Пресс, 1995. 448 с.

30. Чепиков М.Г. Современная революция в биологии. Философский анализ. – М.:Политиздат, 1976. 135 с.

31. Воронцов Н.Н. Развитие эволюционных идей в биологии. – М.: КМК, 2004.432 с.

32. Антонов А.С. Геномика и геносистематика // Генетика. 2002. Т. 38, № 6,с. 751 -757.

33. Миркин Б.М., Наумова Л.Г. Наука о растительности. – Уфа: Гилем, 1998.413 с.

34. Миркин Б.М. Теоретические основы современной фитоценологии. – М.: Наука,1985. 137 с.

35. Красилов В.А. Нерешенные проблемы теории эволюции. – Владивосток: ДВНЦАН СССР, 1986. 138 с.

36. Вебер Макс. Наука как призвание и профессия. В кн.Самосознаниеевропейской культуры ХХ века. – М.: Политиздат, 1991. С. 130 — 153.

37. Назаров В.И. Идея «превращения» биосферы в ноосферу глазами биолога //Бюлл. Московск. общества испытателей природы. Отд.биол. 2004. Т.109, вып.3, С.3-8.

38. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). –М.: Мысль, 1974. 488 с.

39. Конрад Н.И. О смысле истории. В кн. Н.И. Конрад «Запад и Восток».Статьи. – М.: Главная редакция восточной литературы, 1972. 496 с.

40. Рассел Бертран. Человеческое познание. Его сфера и границы. – Киев:НИКА-ЦЕНТР, Москва: Институт общегуманитарных исследований, 2001. 555 с.

41. Раменский С.Е., Ркменская Г.П., Раменская В.С. Выбор и обработкаинформации в процессе принятия управленческих решений. – Екатеринбург:Уральский гос. университет путей сообщения МПС РФ, 2001. 405 с.

42. Кара-Мурза С.Г. Советская наука и бюрократическая система: гранивзаимодействия // Вопросы философии. 1989. № 4. С. 57 — 67.

43. От Эразма Роттердамского до Бертрана Рассела. – М.: Мысль, 1969. 304 с.

44. Писаржевский О.Н. В огне исканий. Штрихи творческого портрета Н.Н.Семенова. – М.: Советская Россия, 1965. 132 с.

45. Оппенгеймер Роберт. Летающая трапеция. Три кризиса в физике. – М.:Атомиздат, 1967. 79 с.

46. Науковедение. Реферативный журнал «Общественные науки за рубежом», серия8. № 4. М., 1974. 257 с.

47. Ичас М. О природе живого: механизмы и смысл. – М.: Мир, 1994. 495 с.