Реферат: Три служения Константина Леонтьева

Три служения Константина Леонтьева

Емельянов-Лукьянчиков М. А.

Константина Николаевича Леонтьева (1831–1891), в иночестве Климента, часто называют гениальным мыслителем — и он действительно им был, именуют талантливым дипломатом — и это правда, точно также как и то, что он был прекрасным писателем, публицистом, врачом, переводчиком и цензором. Наследие леонтьевской «разнопородности» (В. Розанов) изучают историки и философы, богословы, литературоведы, социологи, культурологи, политологи и представители других научных специальностей.

Так что же такое «Леонтьев» для русской цивилизации? Для понимания этого необходимо обратиться к наследию самого мыслителя, в частности к одной из его работ, в которой он писал о таких произведениях Платона, как «Государство» и «Тимей». Греческий историософ и его собеседники «пришли к… выводу, что в государстве и в душе каждого отдельного человека имеются одни и те же начала, и число их одинаково» — три, а также о том, что государство (в широком смысле цивилизации) может быть «признано справедливым в том случае, если каждое из трех его сословий выполняет в нем свое дело» (1). Эта схема Платона «жрецы, воины и труженики», как справедливо отмечал Леонтьев, «в простом схематизме своем приложима… ко всем временам, ко всем нациям, ко всем культурам». Например, она находила свое воплощение в современном Платону Египте, в «религиозно-воинственном состоянии Персии, отчасти в современном же богомольно-казарменном строе Спарты», а позднее — в Риме, «где воин царь стал богом; в Византии, где преобладало священство ученостию и умом; еще несколько более ясное в старой России (православной, дворянской и крепостной); … в романо-германском мире», где проявилась в феномене «молящихся, воюющих и трудящихся». Платон настолько точно описал строение цивилизации, что к ней «можно прибавить многое, но существенно расстраивать ее трехосновный план нельзя». Составляя свой идеальный план для греческих республик, он по сути больше взял в свою теорию реальной жизни, чем придумал теорию для воплощения в жизнь. Леонтьев был уверен, что если миру предстоит ещё произвести на свет новые цивилизации, эта трехосновностъ, пусть в новом и более сложном виде опять даст себя знать: «духовное рассуждение, храбрость и власть, вещественный труд и повиновение» неотделимы от феномена цивилизации (2).

Необходимо подчеркнуть, что представление о том, что внутри каждой цивилизации наличествует три основных вида служения было характерной чертой всей леонтьевской историософии 1871–1891 годов, — то есть наиболее зрелого ее периода. Собственно говоря, обращение к Платону было именно поиском аналогий своему собственному мышлению, а не заимствованием идеи эллинского философа. Для Леонтьева вообще было характерно постоянное самоуничижение при сравнении себя с другими мыслителями, — это следствие его внутренней христианской борьбы (по слову Евангелия: «егда сотворите все повеленная вам, глаголите, яко раби неключими есте» (Лк., 17, 10). Так он готов был признать за Н.Я. Данилевским открытие феномена цивилизаций (культурно-исторических типов), хотя пришел к подобному открытию независимо от него и даже несколько ранее; всячески возвышал своего молодого друга В.С. Соловьева, хотя в ряде своих интуиций был на порядок гениальнее его и т.д.

Яркой иллюстрацией того, насколько все мышление Леонтьева было проникнуто идеалом трех служений является его рассказ о прогулке с приятелем по Петербургу: «В это время мы были уже на Аничкином мосту или около него. Налево стоял дом Белосельских…; за ним по набережной Фонтанки видно было Троицкое подворье …, а направо на самой Фонтанке стояли садки рыбные… и видны были рыбаки в красных рубашках. Я указал Пиотровскому на эти садки, на дом Белосельских и на подворье, и сказал ему:

— Вот вам живая иллюстрация. Подворье во вкусе византийском — это церковь, религия; дом Белосельских вроде какого-то „рококо“ — это знать, аристократия; желтые садки и красные рубашки — это живописность простонародного быта. Как все это прекрасно и осмысленно!…

— Как вы любите картины! — воскликнул Пиотровский.

— Картины в жизни, — возразил я, — не просто картины для удовольствия зрителя: они суть выражение… внутреннего высокого закона жизни — такого же нерушимого, как и все другие законы природы… (выделено нами. — М. Е.-Л.)» (3).

Леонтьев применял индуктивно-дедуктивный метод мышления, совмещая анализ истории как посредством перехода от общего к частному (свою теорию трех служений он применял к изучению реальных фактов), так и посредством перехода от частного к общему — представление об этих трех цивилизационных служениях (религия, культура и государство) вписывается в мнение о трехфункциональности исторического развития, характерное для целого ряда исторических традиций.

Так, вся ветхозаветная история пронизана трехчастной системой, представленной первосвященниками, пророками и царями: как писал святитель Иоанн Златоуст о служении Израиля, «одно было помазание, но три дара, один рог, но троякая благодать; ибо помазывались священники, цари и пророки» (4). Согласно блаженному Феофилакту, цари-волхвы Мельхиор, Каспар и Вальтасар принесли родившемуся Христу соответственно: «золото как Царю, ливан — как Богу, смирну — как смертному человеку» (5), и именно эти три достоинства Христос Сам в Себе признавал: «Или не читали ли вы в законе, что в субботы священники в храме нарушают субботу, однако невиновны? Но говорю вам, что здесь Тот, Кто больше храма» (Бог; Мф., 12, 5-6); «Царица южная восстанет на суд с людьми рода сего и осудит их, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона» (Царь); «Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Иониной, и вот, здесь больше Ионы» (Человек-Пророк; Луки, 11, 31-32). Таким образом Христос несет в Себе служения первосвященника Аарона, царя Соломона и пророка Ионы.

Знаменитый представитель александрийской школы Ориген первым в христианской мысли развил присущее для апостола Павла различение в каждом человеке духа, души и тела (1 Сол., 5, 23) в так называемый «аллегорический метод» познания. Он включает в себя телесный (буквально-исторический, ср.: государство), душевный (нравственный, культура) и духовный (мистический, религия) разряды. Влияние оригеновской мысли на все последующее развитие Византии, Европы и России столь велико, что по сию пору, оперируя представлениями о прямом (буквальном) и переносном смысле, и о соответствии каких-либо высказываний определенному «духу», сами того не замечая, мы пользуемся методологией этого жителя эллинистической Александрии II–III веков…

В Византии теория трех функций проявилась в знаменитой идее симфонии, которая приобрела законченную форму в «Эпанагоге»: «так как государство, наподобие человека, состоит из частей и членов, то наиважнейшими и необходимейшими членами являются царь и патриарх, почему мир и благоденствие подданных и зависит от единомыслия и согласия царской и патриаршей власти (выделено нами. — М. Е.-Л.) (6)».

В Европе подобное мировосприятие было известно уже в вольном переводе трактата Боэция «Утешение философией», сделанном в конце IX в. английским королем Альфредом Великим («jebedmen», «fyrdmen», «weorcmen» — «люди молитвы», «конные люди», «люди труда»); в X–XII вв. встречается у прозаика Эльфрика, в «Поэме» епископа Адальберона Ланского, адресованной королю Роберту Благочестивому Капетингу («oratores», «bellatores», «laboratores» — «молящиеся», «воюющие» и «трудящиеся»), у Эадмера Кентерберийского (притча об «овцах», «псах» и «быках») и у Герарда Камбрейского. Реальная организация западного общества соответствовала этой схеме в X–XIII веках (деление на духовенство, дворянство и «третье сословие», в рамках которого объединялись все, кто не принадлежал к первым двум), что отметил К.Н. Леонтьев, который писал, защищая разряды Данилевского от «теократии» В. Соловьева: «то состояние Романо-германского мира, в котором теория Платона нашла свое осуществление, продолжалось, примерно… до реформации и возрождения» (7).

После XIII века эта схема начала разрушаться, и особенно со времен Французской революции 1789 г. (однако, рудименты этой идеи просматриваются в либерально-демократическом принципе разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную).

Освальд Шпенглер, развивая традиционную европейскую формулу «oratores — bellatores — laboratores», посвятил немало места в «Закате Европы» обоснованию теории трех сословий. Он не столько писал о том, из чего состоит цивилизация, сколько развивал представление о том, как носители всех трех составляющих цивилизации (духовенство, знать и народ) осуществляют свою историческую функцию в рамках собственно государства.

Арнольд Тойнби, обосновывая то, как не должна функционировать цивилизация, тем самым демонстрировал, как должно быть в идеале. Так кризисное состояние «господствующего (правящего, творческого) меньшинства», «внутреннего пролетариата» и «внешнего пролетариата», которые порождают, соответственно, «универсальное (смешанное) государство», «вселенскую церковь» и «варварские века», по Тойнби, есть показатель утраты чувства самодетерминации, которое, пробуждая разные служения, одновременно сплачивало их в единую нацию.

Одним из самых последовательных проводников представления о трехфункциональности исторического бытия был французский ученый Жорж Дюмезиль (1898–1986) — ведущий индоевропеолог Европы. В 1938 году, на основании изучения Махабхараты, Дюмезиль определил «три потребности, которые любое человеческое общество должно удовлетворить для того, чтобы выжить — управление священным, защита, питание» (8). Как пишет один из крупнейших представителей исторической антропологии (активно использующий в своих работах трехфункциональный методологический принцип Дюмезиля) Ж. Ле Гофф, Дюмезиль «блестяще обосновал гипотезу о том, что трехчастное деление свойственно всем индоевропейским обществам» (9), досконально изучив идеологию трех служений у индийцев (брамины, раджи и вайшья), у римлян («служения» бога небесного света Юпитера, бога войны Марса, формула гражданства «populus Romanus-Quirites») (10) и у осетин (в нартской эпопее различаются три основных рода, которые олицетворяют собой три вида служения — Алагата, Ахсартагката и Бората (11). Отметим, что последующие исследования обнаружили трехфункцональность даже там, где ее не нашел Дюмезиль: например в некоторых африканских цивилизациях (в Египте и Бенине царь изображался в виде сокола, льва и быка, то есть как символ, соответственно, веры, силы и плодородия) (12).

На Руси теория трех функций заметна уже в «Повести временных лет. Троичность — характерная черта русских былин, в том числе цикла об Илье Муромце; наличествует она в посланиях старца Филофея о „России-Третьем Риме“, в „Домострое“ иерея Сильвестра, в Стоглаве, в книге инока Еразма Прегрешного „О Святой Троице“ (трактуется как повсеместное проявление Триипостасного Бога в тварном мире: „Бог убо Творец Сам вообрази во всяком сотворении Своем разумети троическую ипостась“ (13) и других произведениях допетровского любомудрия. В XIX–XX вв. трехфункциональсть возникла в делении А.С. Хомяковым „географической науки“ по верам, государствам и племенам, трех последовательных „факторах русской жизни“ (церковь, монархия, народ) И. Солоневича.

В этой связи, конечно, нельзя не вспомнить о знаменитой формуле министра народного просвещения графа Сергея Семеновича Уварова (1786–1855) „Православие. Самодержавие. Народность“, о которой он впервые упомянул в 1818 году, — в речи, произнесенной на торжественном собрании Главного педагогического института (14). Этой формуле предстояло стать легендарной, при чем не только в том смысле, что тот, кто ее произнес, впоследствии имел возможность провести свой идеал в жизнь, но и в том значении, что эта формула стала символом „официоза“ как для либеральной, так и для социалистической мысли. В любом случае она реально отражала русский цивилизационный идеал. В Манифесте 14 марта 1848 года записано: „древний наш возглас: за Веру, Царя и Отечество и ныне предскажет нам путь к победе…“, и действительно, триединый идеал „Православие. Самодержавие. Народность“ „восстановил в русском сознаниии тот духовный смысл, который закладывался в существование Российского царства еще в XVI веке… Этот идеал восстановил духовную связь России с собственным прошлым, утерянный было в XVIII столетии, и связал настоящее и будущее России с ее духовно-историческими корнями“ (15). Эту работу продолжили М.П. Погодин, С.П. Шевырев и Н.Г. Устрялов.

Подтверждением того, насколько глубоко заложена в русском самосознании эта трехфункциональность, является теократическая теория В.С. Соловьева. Он писал, что „русская идея, исторический долг России требует от нас… трех главных органических единств, — церковь, государство и общество… Восстановить на земле этот верный образ Божественной Троицы — вот в чем русская идея“ (16), видимо и не подозревая, что что-то похожее имело место в прошлом. Конечно, неприемлемой составляющей этой теории является попытка привести русского царя к целованию туфли римского папы, но как справедливо отмечает А.Л. Дворкин, „насколько же глубинно теократическая идея вошла в сознание русского человека, если даже тот, кто ее отрицал и боролся с ней, неизбежно упирался в нее же?“ (17).

То что Леонтьев писал о трех служениях, возможных в рамках любой цивилизации — духовном, культурном и государственном, важно как для понимания того, что он считал определяющим для русской цивилизации, так и для понимания личности самого Леонтьева. В настоящее время леонтьевское наследие активно изучается представителями самых разных служений, однако налицо не только разобщенность, но и явное недопонимание как между различными стратами нашего общества (духовенством и государственниками, духовенством и представителями культуры), так и внутри конкретных страт (высокомерная „местечковость“ мышления ярко представлена среди историков, философов и филологов, зачастую нежелающих сотрудничать с другими научными специальностями и игнорирующими их наработки). Константин Леонтьев, напротив, совмещал в себе все эти три служения. Достоинство его наследия и заключается в том, что с одной стороны в личности мыслителя сосуществовала гармония духовного, культурного и государственного служения, а с другой стороны присутствовала иерархия ценностей, и верхнее место в ней занимала вера.

На религиозность Леонтьева пристальное внимание обратил такой известный представитель русской эмиграции как архимандрит Константин Зайцев. Он писал: „перед нами единственный …в истории литературы пример длительного светского писательства, духовно окормляемого высоким, непререкаемым церковным авторитетом, …несомненно и то, что направленность воли, находящая свое выражение в писательстве Леонтьева, признавалась старцами правильной и встречала их полное и одобрение, и даже ободрение — в отличие, например, от отношения их к писательству Владимира Соловьева и даже Достоевского“ (18).

Историософ Е.Л. Шифферс (1934–1997) живописал леонтьевскую гениальность в тесной связи с его послушанием преподобному Амвросию Оптинскому: „Пушкин описал красоту русского мировидения в художественной целостности, улавливая во вдохновении светлое безмолвие старца Серафима [Саровского], — монах Климент попытался осуществить эту красоту русского мировидения в “эстетике жизни», — он нашел старца во плоти и радостно положил пред стопы его свои сочинения… Вот как бы Пушкин встретился со старцем Серафимом, и, радостно обретя красоту своего Пимена во плоти, склонился перед ним, — это Леонтьев перед старцем Амвросием. Да: Пушкин, ставший монахом, — таково измерение Константина Николаевича Леонтьева, настоящего русского" (19).

Леонтьев — блестящий мастер большой и малой прозаической формы. Это вполне обнаружило издание леонтьевского художественного цикла «Из жизни христиан в Турции». Неудивительно поэтому, что Лев Толстой узнав в художественных произведениях Леонтьева что-то такое, чего так не хватало русской литературе второй половины XIX века, но было присуще ей в первой половине столетия, как-то спросил его: «Отчего меня не коробит только от ваших повестей; — а самые лучшие авторы наши чем-то претят?» (20).

Священник Сергий Дурылин (известный литературовед и театровед) сравнивал прозу Леонтьева с такими пушкинскими произведениями как «Стамбул гяуры нынче славят» и «Подражание арабскому», отмечая, что они «имеют только одну параллель в русской литературе — „Пембе“, „Хризо“, „Хамид и Маноли“ и другие восточные повести К. Леонтьева: та же свобода, та же прекрасная ясность, тот же подлинный, великий, прекрасный мусульманский Восток». Нельзя не отметить, что параллель «Пушкин — Леонтьев» — постоянна среди почитателей наследия Константина Николаевича: к ней обращалась Т. Глушкова, а Е.Л. Шифферс отмечал, что Леонтьев гениален не только «как политический писатель и ученый монах»: язык его сочинений, «особенно письма и политические открытия, равногениален Пушкину» (21). Дурылин, отзываясь о леонтьевской мысли, соглашался с В.А. Тернавцевым в том, что «Леонтьев — это Лермонтов русской философии» (22). Н. Ганина также пишет о том, что «в русской прозе после Пушкина и Лермонтова ему нет равных…» (23).

Примечательно, что эстетически прекрасные произведения Леонтьева для того времени были также и политическим руководством к действию. Он основывал практически все свои художественные образы на реальных характерах и особенностях жизни на православном «Востоке». Эта его особенность не раз была отмечена другими профессиональными дипломатами. Так, барон А.Г. Жомини «из 200 консульских донесений меньше понял политическое настроение Греческой среды в [18]70-х годах, чем из одной „Аспазии [Ламприди]“ (24), а М. К. Ону, в течение двенадцати лет бывший российским посланником в Греции, писал Леонтьеву по поводу его „Одиссея“: „говорили о Вас …с А. И. Нелидовым и он соглашался со мною, что даже политически Вы оказались дальновиднее нынешних государственных людей наших“ (25). Леонтьев понимал это, когда писал о себе, как о человеке, подготовленном „долгою политическою деятельностью в среде восточных христиан“, привычном и к „политической практике, и к пониманию общегосударственных вопросов“ (26). Неудивительно поэтому, что 1 июня 2006 года на здании генерального консульства России в Стамбуле министр иностранных дел России С.В. Лавров открыл мемориальную доску, посвященную Леонтьеву.

Русский монах, писатель, ученый и дипломат К.Н. Леонтьев всем своим наследием призывает нас к объединению разных служений отечественного общества, радеющих за самобытность русской цивилизации.

Список литературы

1. Платон. Государство. // Платон. Собрание сочинений в 3 тт. Т. 3 (1). М., 1971. С. 441.

2. Леонтьев К. Н. Владимир Соловьев против Данилевского // Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872-1891). / Общ. ред., сост. и комент. Г. Б. Кремнева; вступит. ст. и комент. В. И. Косика. М., 1996. С. 473-474.

3. Александров А. // Русский вестник. 1892. № IV. С. 266-268.

4. Цит. по: Катаев Н. О священном венчании и помазании Царей на Царство. СПб., 1847. С. 21-22.

5. Жития святых, на русском языке изложенные по руководству Четьих-Миней Св. Димитрия Ростовского: В 12 кн. (репринт). Кн. 4. М., 1906. С. 689, 704-715

6. Цит. по: Сокольский В. О характере и значении Эпанагоги. // Византийский временник. СПб, 1894. № 1. С. 29.

7. Леонтьев К. Н. Владимир Соловьев против Данилевского. // Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. С. 471, 479

8. Dumйzil G. Mythe et йpopйe. I. P., 1995. P. 74.

9. Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада / Общ. ред. Ю.Л. Бессмертного, послеслов. А.Я. Гуревича. М., 1992. С. 239; Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М., 2001. С. 484.

10. Dumйzil G. Mythe et йpopйe. I. P., 1995. P. 49.

11. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1976. С .161.

12. Кобищанов Ю. Африканские системы письма. // Африка еще не открыта. М… 1967. С. 180.

13. Еразм [Прегрешный], инок. О Троице. // Попов А.Н. Книга Еразма о Святой Троице. // Чтения Общества истории и древности российских. 1880. Кн. 4.

14. Уваров С. С. Речь президента Академии наук, попечителя Санкт-Петербургского учебного округа в торжественном собрании Главного педагогического института 22 марта 1818 года. СПб., 1818. С. 53.

15. Перевезенцев С.В. Россия. Великая судьба. М., 2006. С. 516.

16. Соловьев В. С. Русская идея. // Соловьев В. С. Сочинения в 2 тт. Т. 2. М., 1996. С. 246.

17. Дворкин А. Л. Идея Вселенской теократии в поздней Византии. // Дворкин А. Иван Грозный как религиозный тип. С. 247.

18. Кирилл Зайцев, священник. Любовь и страх (Памяти Константина Леонтьева). // К.Н. Леонтьев: Pro et contra. Антология: В 2 кн. Кн. 2: Личность и творчество Константина Леонтьева в оценке русских мыслителей и исследователей после 1917 г. СПб., 1995. С. 210.

19. Шифферс Е.Л. Аргушти. I: О поведении царей. // Кремнев Г.Н. Личный архив.

20. Леонтьев К. Н. Леонтьев К. Н. Полное собрание сочинений и писем в двенадцати томах. Т. 3: Произведения 1864-1876 гг. СПб, 2001. С. 716.

21. Шифферс Е.Л. Аргушти. I: О поведении царей. // Кремнев Г.Н. Личный архив.

22. Дурылин С.Н. В своем углу. / Сост. и прим. В.Н Топоровой; предисловие Г.Н. Померанцевой. М., 2006. С. 134, 204, 350, 739.

23. Ганина Н. Из жизни христиан в Турции: „восточные повести“ К. Н. Леонтьева. Цит. по: http:// www.pravaya.ru.

24. Леонтьев К. Н. Леонтьев К. Н. Полное собрание сочинений. Т. 3: Произведения 1864-1876 гг. СПб, 2001. С. 744.

25. Леонтьев К. Н. Полное собрание сочинений. Т. 4: Одиссей Полихрониадес. СПб., 2002. С. 1029.

26. Леонтьев К. Н. Кто правее? // Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. С. 668.