Реферат: Экономические теории денег и их современные модификации

--PAGE_BREAK--Если домашнее хозяйство начинает каждый месяц с М денежных средств, которые постепенно уменьшаются до нуля, то средние денежные остатки за месяц составляют М/210. Определим спрос на деньги как среднее количество денег, хранимых хозяйством в течение месяца. Вопрос заключается в том, как следует домашнему хозяйству определять сумму М, изымаемую при каждом посещении банка, следовательно, уровень спроса на деньги.
Таким образом, перед домашним хозяйством встает следующая дилемма: чем выше М, тем реже оно обращается в банк, но тем больше потери процентов в течение месяца. Домашнее хозяйство может минимизировать издержки посещения банка путем одного масштабного изъятия средств в начале месяца, что даст ему все денежные средства, необходимые для расходования в течение месяца. Но такая большая сумма М также максимизирует проценты, которые домашнее хозяйство теряет за этот месяц. Действительно, не имея средств на сберегательном счете, домашнее хозяйство вообще не получит процентов.
Поэтому домашнее хозяйство должно соизмерять издержки частых посещений банков и упущенные проценты.
Фундаментальный вывод, который можно сделать на основе подхода Баумоля-Тобина, состоит в том, что спрос на деньги – это спрос на реальные денежные остатки. Иначе говоря, для людей важна покупательная способность денег, а не их номинальная ценность. Эта характеристика спроса на деньги широко известна как отсутствие «денежной иллюзии».
Модель учитывает также существенные воздействия дохода, процентной ставки и фиксированных издержек на спрос на деньги. Как вытекает из соотношения, рост реального дохода увеличивает жалеемый уровень денежных остатков. Иными словам, более высокий уровень дохода вызывает рост расходов домашнего хозяйства, и чтобы поддерживать более высокий объем сделок, домашнее хозяйство увеличивает свои средние денежные остатки. Модель Баумоля-Тобина позволяет пойти дальше. Можно выявить точный количественный эффект роста дохода.
Рост процентной ставки приводит к снижению спроса на деньги. Интуитивно этот результат легко объясним: более высокая процентная ставка увеличивает альтернативные издержки ранения денег, и это вынуждает домашние хозяйства урезать свои денежные остатки (прил.Б).
Теорию Баумоля-Тобина легко распространить на тот случай, когда деньги приносят определенный процент. Модель дает интересное объяснение спроса на деньги со стороны домашних хозяйств. Однако во многих экономиках фирмы также обладают значительной частью совокупных денежных средств.
Примерно черед десятилетие после появления модели Баумоля-Тобина Мертон Миллер и Даниэль Орр рассмотрели вопрос применимости этой теории к фирмам.
Согласно результатам Миллера и Орра коренное различие между фирмами и домашними хозяйствами заключатся в том, что фирмы отличаются более значительными колебаниями уровня доходов. Частные агенты часто имеют трудовые контракты, которые обусловливают определенный уровень относительно доходов. Таким образом, фирмы накапливают денежные средства, когда поступления от продаж превышают расходы, и снижают уровень денежных остатков, когда расходы превышают поступления.
Здесь снова возникает вопрос оптимального использования наличных средств, но на этот раз в условиях неопределенности. Фирмы не хотят накапливать слишком большие наличные суммы, ибо в таком случае они теряют существенные доходы от процентов. Но если уровень наличности слишком низок, они должны продавать другие активы, чтобы получить необходимую им наличность. Отсюда втекает, что оптимальная политика фирм в значительной мере аналогична политике домашних хозяйств, обусловленной законом Баумоля-Тобина.
Спрос на деньги со стороны фирм – это спрос на реальные остатки. Таким образом, когда уровень цен удваивается, желаемый уровень обладания наличностью также удваивается. Как и у домашних хозяйств, спрос на деньги со стороны фирмы уменьшается при росте процентной ставки и увеличивается при росте трансакционных издержек.
Конкретные величины изменения спроса не являются точно такими же, как в модели Баумоля-Тобина, но направления этих изменений те же самые. Дополнительной интересной особенностью работы Миллера и Орра является влияние фактора неопределенности на денежный спрос. Если колебания чистого потока наличных средств фирмы увеличиваются по мере роста неустойчивости бизнеса, то наилучшей реакцией фирмы будет рост ее средних денежных остатков. Это позволяет ей успешнее переживать непредвиденные колебания чистых поступлений.
Подводя итоги, можно сказать, что реальный спрос на деньги представляет собой функцию от номинальной процентной ставки и реального уровня доходы.

2. Посткейнсианская теория денежной экономики и миражи постиндустриализма: анализ и выводы для постсоветской России
2.1 Денежная экономика в российском постиндустриальном обществе
В последнее время среди российских экономистов, относящих себя к институциональным ветвям экономической теории, все чаще ведутся разговоры о так называемом «постиндустриальном обществе», а также о том, когда же таким обществом станет Россия и что ей для этого нужно сделать. Это связано как с недостаточной обоснованностью концепции постиндустриального общества, так и с особенностями экономического развития промышленно развитых стран Запада за последние два с половиной столетия и постсоветской России за последние 15 лет.
Дело в том, что одна из основных целей современной экономической теории заключается в том, чтобы объяснить, почему одни страны богатеют, а другие беднеют, и почему пропасть между ведущими мировыми державами и слаборазвитыми государствами каждое десятилетие становится все больше. Почему, к примеру, валовой внутренний продукт на душу населения России, измеренный относительно валового внутреннего продукта на душу населения Соединенных Штатов, составлял и в 1913 г., и в 2006 г. 28%, в то время как аналогичный показатель для Японии за это же время возрос с 25 до 76%, для Южной Кореи – с 16 до 56%, для Норвегии – с 43 до 110%, для Ирландии – с 51 до 100% [20, c.17]? Иными словами, почему одни экономические системы обеспечивают быстрый, устойчивый и долговременный экономический рост, а другие не могут этого сделать? Какие базовые характеристики экономической системы позволяют ей обеспечивать такой рост?
Ответив на эти фундаментальные вопросы, можно понять, какая экономическая система должна быть сформирована в России для того, чтобы экономика нашей страны росла не только благодаря хорошей конъюнктуре цен на энергоносители.
Концепция постиндустриального общества вряд ли является подходящим «теоретическим инструментом» для достижения сформулированной цели и даже мешает этому. Полагаем, что именно посткейнсианский подход помогает выявить основные институциональные и технологические характеристики быстро и устойчиво растущей экономической системы.
Ключевое понятие в посткейнсианской традиции – неопределенность (точно так же, как у неоинституционалистов – трансакционные издержки, а в неоэволюционной теории – зависимость от предшествующей траектории развития). Именно акцент на неопределенности будущего отделяет посткейнсианство не только, скажем, от неоклассического или неоинституционального подходов, но и от различных ветвей кейнсианского «древа».
Вообще говоря, неопределенность будущего означает, что не сможем предсказать будущие результаты выбора даже при помощи вероятностных распределений, поскольку нет научной основы для вычисления соответствующих вероятностей.
По этому поводу Дж.М.Кейнс писал следующее: "… под «неопределенным» знанием я не имею в виду просто разграничение между тем, что известно наверняка, и тем, что лишь вероятно. В этом смысле игра в рулетку или выигрыш в лотерею не является примером неопределенности; ожидаемая продолжительность жизни также является лишь в незначительно степени неопределенной. … Я употребляю этот термин в том смысле, в каком неопределенными являются перспектива войны в Европе, или цена на медь и ставка процента через двадцать лет, или устаревание нового изобретения, или положение владельцев частного богатства в социальной системе 1970 года. Не существует научной основы для вычисления какой-либо вероятности этих событий. Мы этого просто не знаем" [15, с.185].
В этом плане неопределенность отличается от риска, при котором будущее можно описать при помощи вероятностных распределений, поскольку известны и количества исходов, и вероятности наступления каждого из них.
Здесь сразу следует оговориться, что в неоклассической традиции различие между риском и неопределенностью игнорируется, и эти термины обычно используются в качестве синонимов, как в теории ожидаемой полезности.
Посткейнсианцы ни в коем случае не могут согласиться с таким смешением понятием, которое сразу же уничтожает уникальность их подхода.
При этом неопределенность будущего, в свою очередь, бывает двух типов: первый тип – фундаментальная неопределенность и второй тип – неясность. При неясности будущее неопределенно, но познаваемо. Иными словами, неясность представляет собой ту форму неопределенности, которую исследовали представители австрийской школы.
Каждый в отдельности хозяйствующий субъект, в том числе и государство, почти ничего не знает о знаниях, предпочтениях и ожиданиях прочих хозяйствующих субъектов. Но рынок в целом собирает всю эту информацию воедино и генерирует верные решения. Поэтому государство никогда не сможет прийти к таким же «хорошим» результатам, к которым приходит рынок. Но информацию, которую собирает и обрабатывает рыночная система, заполучить можно, просто ценой экстремально высоких издержек.
Фундаментальная неопределенность означает не только отсутствие знаний о будущем, но и его непознаваемость. Эта непознаваемость связана с тем, что значительная часть нужной информации еще не создана. Таким образом, между настоящим и будущим возникают фундаментальные онтологические различия, и в этом – одно из базовых отличий посткейнсианства от неоклассического подхода.
Согласно неоклассикам, экономическая среда характеризуется эргодичностью. Этот термин означает, что в такой среде прошлое, настоящее и будущее могут быть описаны одной и той же функцией вероятностных распределений.
Время сводится к пространству, в том смысле, что возможны движения из одного состояния времени (места пространства) в другое в любых направлениях. Отсюда следует, в частности, что, во-первых, прошлое не сковывает людей тяжкими оковами необратимости.
Во-вторых, люди могут предсказывать будущее, либо достоверно, либо используя методы теории вероятности.
Ясно, что для посткейнсианцев такой подход неприемлем. Они полагают, что будущее радикально отличается от настоящего и прошлого, а движение во времени возможно только в одном направлении. Иными словами, посткейнсианцы исходят из принципа исторического времени, согласно которому прошлое необратимо, а будущее неопределенно. Именно в историческом времени движется экономическая среда, характеризующаяся неэргодичностью, т.е. онтологическими различиями между прошлым, настоящим и будущим.
Таким образом, неопределенность – это характеристика неэргодичной экономической среды. Следует отметить, что не всякая экономическая система неэргодична и, соответственно, не всякая экономическая система характеризуется неопределенностью. Каковы же причины появления и доминирования неопределенности в экономической среде? Почему одним экономическим системам неопределенность присуща, а другим нет?
В самом общем плане можно сказать, что неопределенность представляет собой продукт развития – экономического, технологического, социального. И далее мы постараемся детально разъяснить этот тезис. Неопределенность представляет собой проблему «сложной (экономической) системы», «сложного общества».
Под «сложностью» мы имеем в виду два аспекта. Во-первых, применение в производстве активов длительного пользования, вследствие чего производственная и вообще хозяйственная деятельность оказывается «растянутой» во времени. Как писал Дж.М.Кейнс: «Именно из-за существования оборудования с длительным сроком службы в области экономики будущее связано с настоящим» [14, c.210].
Во-вторых, высокую степень специализации людей и, соответственно, большую глубину разделения труда, вследствие чего люди оказываются тесно взаимосвязанными между собой. Именно совокупность этих двух свойств и представляет собой фундаментальную характеристику сложной экономической системы.
Даже поверхностный экскурс в такие дисциплины, как экономическая история или сравнительный анализ экономических систем показывает, что далеко не все существовавшие за историю человечества экономические системы можно назвать «сложными». Если использовать марксистскую и околомарксистскую терминологию, то первобытнообщинный строй, азиатский способ производства, экономика античного рабства, западноевропейский феодализм будут представлять собой примеры «несложных», примитивных систем.
Если же использовать терминологию из неоклассических учебников по экономике, то примером примитивной системы будет «традиционная экономика». В общем, оба свойства, превращающих экономическую систему в «сложную», являются продуктом экономического, социального и технологического развития.
Рассмотрим первое свойство – применение в производстве активов длительного пользования. Здесь подразумеваются, в первую очередь, различные элементы машинного оборудования. Ясно, что существование машинного производства – признак развитости, причем не только технологической. Ведь внедрение машин в производственную деятельность возможно только при определенных социальных институтах.
Примерно то же самое можно сказать и о втором свойстве. Большая глубина разделения труда достигается только тогда, когда навыки людей в определенных областях достигают определенных уровней технического совершенства, и, при этом, когда соответствующие социальные институты обеспечивают их специализацию. Разделение труда, как и машинное производство, возможно лишь при определенных институтах.
Крайне важен тот аспект, что любая сложная экономическая система сталкивается с необходимостью координации хозяйственной деятельности в условиях необратимости прошлого и неопределенности будущего. При этом такая проблема присуща только сложной системе. В хозяйстве, в котором степень разделения труда низка, и каждый производит только для себя, не существует неизбежной экономической взаимосвязанности между людьми, и проблемы координации вообще не возникает.
В хозяйстве, в котором производство не требует времени, но глубина разделения труда велика, проблема координации возникает, но решается приблизительно так, как описывается в вальрасианских моделях общего равновесия. Ведь в экономике без активов длительного пользования хозяйственная деятельность не приобретает временного измерения и, соответственно, проблем необратимости прошлого и неопределенности будущего не существует. Поэтому нащупывание равновесного вектора относительных цен, удовлетворяющего всех агентов, не влечет за собой издержек.
Именно подобные разновидности «товарообменного хозяйства» или, как писал Дж.М.Кейнс, экономики реального обмена, являются основными видами экономических систем, интересующих приверженцев неоклассической теории.
Один из основных пунктов посткейнсианской критики в адрес неоклассической теории заключается в том, что эта теория уподобляет экономику современных развитых стран примитивным хозяйственным системам. Иными словами, неоклассический подход осуждается посткейнсианцами за непонимание фундаментальных различий между примитивными и сложными экономическими системами.
Ведь только в сложной системе возникает необходимость координации хозяйственной деятельности в условиях необратимости прошлого и неопределенности будущего. Данное обстоятельство требует фундаментального институционального выбора, определяющего, как люди решают проблему неопределенности.
Здесь сталкиваемся с посткейнсианским подходом к сравнительному анализу экономических систем. При этом различные «сложные общества» сформировали разные институты для того, чтобы «справляться с неопределенностью». Те институты, которые были сформированы «на Западе», образовали особую разновидность сложной системы. Речь идет о денежной экономике.
Понятие денежной экономики предложил Дж.М.Кейнс в одной из своих статей, опубликованных до издания его «Общей теории занятости, процента и денег». В такой экономике, как он отмечал, "… деньги играют свою особую самостоятельную роль, они влияют на мотивы поведения, на принимаемые решения… и потому невозможно предвидеть ход событий ни на короткий, ни на продолжительный срок, если не понимать того, что будет происходить с деньгами на протяжении рассматриваемого периода" [15, с. 408].
    продолжение
--PAGE_BREAK--Денежная экономика, по Дж.М.Кейнсу, является метафорой современных экономических систем западных стран и, при этом, функционирует совершенно не так, как экономика реального обмена. К сожалению, ни Дж.М.Кейнс, ни его последователи не ставили вопрос о происхождении денежной экономики.
Полагаем, что денежная экономика возникает вследствие определенного институционального выбора, совершаемого тогда, когда экономическая система становится сложной. Иными словами, денежная экономика – это продукт институционального развития сложной экономической системы [23, c. 61].
Важнейший институт денежной экономики – форвардные контракты. Контракты обеспечивают определенные гарантии, касающиеся будущих материальных и денежных потоков. Таким образом, контракты – способ снижения степени неопределенности будущего. Иными словами, форвардные контракты как бы упорядочивают хозяйственную деятельность, имеющую временную протяженность. Для того чтобы система форвардных контрактов функционировала бесперебойно, необходим другой институт – деньги.
Деньги в посткейнсианской традиции понимаются как средство соизмерения контрактных обязательства и как средство их выполнения. Таким образом, деньги в денежной экономике представляют собой не просто «средство обращения» или «всеобщий эквивалент», а, как отмечал Дж.М.Кейнс в своем «Трактате о деньгах», "… то, чем выплачиваются долговые и ценовые контракты и в чем удерживается запас общей покупательной способности" [14, с. 3].
Еще один институт, без которого немыслимо существование денежной экономики – государство как орган, выполняющий функцию защиты форвардных контрактов. Главная функция государства, по мнению посткейнсианцев, состоит вовсе не в устранении негативных экстерналий, не в борьбе с монополиями, и даже не в дискреционной макроэкономической политике, а в том, что оно обеспечивает инфорсмент, т.е. принуждение к выполнению контрактных обязательств. Неспособность или нежелание государства выполнять эту функцию – то, что было когда-то названо нами институциональной неадекватностью государства, – резко увеличивает степень неопределенности будущего и ставит под угрозу само существование денежной экономики. В
Ведь институциональная неадекватность государства подрывает доверие к контрактам, вследствие чего большинство людей будет избегать их заключать. Соответственно, будет разрушаться сама основа денежной экономики – система форвардных контрактов.
Итак, денежная экономика – это сложная экономическая система, которая базируется на использовании форвардных контрактов, урегулируемых посредством использования денег как актива длительного пользования и защищаемых государством. Именно институциональный выбор форвардных контрактов в качестве основного способа упорядочения и координации хозяйственной деятельности (вместе с деньгами и государством как институтов, «обслуживающих» функционирование системы контрактов) создает денежную экономику.
В связи с этим тезисом необходимо отметить следующее. Если государство не выполняет свою функцию инфорсмента, т.е. «защитника контрактов», будучи «институционально неадекватным», или если деньги по каким-либо причинам не могут использоваться для урегулирования контрактных обязательств, то результатом будет резкое повышение степени неопределенности будущего вместе с крайне неблагоприятными макроэкономическими последствиями. При этом такую экономическую систему нельзя называть «денежной экономикой» (хотя, наверное, можно назвать «псевдоденежной»), поскольку она не основана на использовании форвардных контрактов (они не будут использоваться, если нет актива, который мог бы их «погашать», и нет органа, который бы обеспечивал принуждение к их выполнению).
Возможно, самый напрашивающийся пример, – экономика России 1990-х годов.
Из всего этого следует, что денежная экономика и экономика, использующая деньги, – не одно и то же. Хозяйство, в котором деньги выполняют лишь функцию мимолетного посредника при заключении сделок и не являются активом длительного пользования, не может считаться денежной экономикой.

2.2 «Сравнительный анализ терминологии»: денежная экономика, рыночная экономика, капитализм, индустриальная экономика
Обычно посткейнсианцы предпочитают использовать термин «денежная экономика» вместо термина «рыночная экономика». Это связано с тем, что второй из этих терминов имеет более широкий смысл. Иными словами, любая денежная экономика является рыночной, но не всякая рыночная экономика является денежной. Именно «неденежные» или «псевдоденежные» рыночные экономики, по сути, исследуются в многочисленных неоклассических моделях.
Речь идет как раз о том, что Дж.М.Кейнс называл «экономикой реального обмена». Такая экономика не обязательно является бартерной. Она может использовать деньги в качестве мимолетного посредника при заключении сделок. Для того, чтобы деньги были полноценным средством накопления и, следовательно, «привлекательным» активом длительного пользования, необходим факт их применения для урегулирования каких-либо долгосрочных отношений между хозяйствующими субъектами. Именно этот факт и наблюдается в развитых странах Запада, что позволяет считать экономики указанных стран денежными.
Денежная экономика – это слепок с основных технологических и институциональных характеристик таких стран. В такой экономике хозяйственная деятельность предполагает разнообразные «проекты» – производственные, инвестиционные, финансовые – занимающие большой промежуток времени (вспомним о применении в производстве активов длительного пользования) и требующие участия большого количества людей, обладающих разными навыками (вспомним о большой глубине разделения труда).
Отсюда я необходимость в контрактах, деньгах, государстве. Но не всякая рыночная экономика основана на вовлечении большого числа людей с разными навыками в разнообразные и долгосрочные проекты. Если та или иная рыночная система не предполагает подобного вовлечения, то она не будет денежной, даже если в ней используются деньги при совершении обменных операций. Поэтому не удивительно, что нередко у самых известных представителей неоклассического подхода встречаются поразительные высказывания о незначительности денег.
По мнению И.Фишера, внесшего значительный вклад в неоклассический подход к теории денег (ему, как известно, приписывается авторство формулы уравнения обмена), «деньги никогда не приносят других выгод, кроме создания удобств для обмена» [29, c.9].
Особенно показательно в этом плане высказывание М.Фридмана, лидера монетаризма: «Несмотря на то, что в существующей хозяйственной системе предпринимательская деятельность и деньги играют важную роль, и, несмотря на то, что их существование порождает многочисленные и сложные проблемы, основные методы, с помощью которых рынок обеспечивает координацию в рамках всего хозяйства, полностью проявляются в экономике, в которой господствует натуральный обмен и в которой отсутствуют предпринимательская деятельность и деньги» [22, с. 14].
Как уже, наверное, ясно, для посткейнсианцев такая позиция не приемлема. Здесь можно видеть основное отличие посткейнсианского подхода к экономическому анализу от неоклассического. Примитивная экономическая система, характеризующаяся эргодичностью, функционирует иначе, чем сложная экономическая система, отличающаяся неэргодичностью, несмотря на наличие в обеих системах рыночной координации. Такова позиция представителей посткейнсианской школы.
Термин «капитализм» употребляется посткейнсианцами чаще, хотя они не дают ему четкого определения. Но общий «контекст» посткейнсианских рассуждений указывает на то, что капитализм предполагает частную собственность на производственные активы длительного пользования и прибыльность ведения хозяйственной деятельности как ее ведущий мотив. Можно сказать и так: капитализм — это экономическая система, основанная на том, что активы длительного пользования приносят доход.
Такие определения в принципе не противоречат вышеприведенному анализу денежной экономики. Точнее говоря, посткейнсианские трактовки капитализма и денежной экономики – это взаимодополняющие описания экономической системы определенного типа.
С одной стороны, частная собственность на производственные активы длительного пользования и их употребление в целях получения прибыли, сигнализирующей о социальной значимости того или иного «хозяйственного проекта», требуют применения форвардных контрактов, денег и инфорсмента со стороны государства. С другой стороны, долгосрочные контракты и деньги как средство их урегулирования не нужны, если нет частной собственности на производственные активы длительного пользования, а прибыль не играет стимулирующей, финансовой и координирующей роли в хозяйстве.
Поэтому можно утверждать, что денежная экономика – это экономическая система рыночного капитализма, если термин «капитализм» понимается в вышеописанном смысле.
Здесь сразу нужно подчеркнуть: когда при определении капитализма речь идет о частной собственности, подразумевается собственность именно на производственные активы длительного пользования, а не просто на средства производства. Если производственная деятельность не растянута во времени, то наличие частной собственности на средства производства еще не дает оснований для разговоров о капитализме. Именно сочетание частной собственности на средства производства и технологической развитости приводит к возникновению капиталистической системы хозяйствования.
Наконец, денежная экономика является индустриальной экономикой: в производстве материальных благ основную роль играют машины, фабрично-заводская промышленность. При этом повышение значимости производства услуг, возрастание роли информации и знаний, т.е. развитие постиндустриальных тенденций, никак не «отменяет ни ее „индустриальности“, ни, тем более, ее фундаментальных характеристик: в производстве по-прежнему используются активы длительного пользования, а степень разделения труда вовсе не снижается.
Следовательно, и взаимозависимость экономических субъектов никуда не исчезает. Очевидно, что существующая в денежной экономике вышеописанная необходимость в таких институтах, как контракты, деньги, государство не устраняется развитием постиндустриальных тенденций (как мы уже намекали выше). И если эти институты работают эффективно, то они создают условия для эффективного размещения ресурсов, непрерывного генерирования инноваций, быстрого экономического роста и перманентного повышения уровня жизни.
Иными словами, денежная экономика – это экономическая система, создающая условия для перманентных технологических и институциональных изменений, обеспечивающих устойчивый интенсивный рост и повышающих уровень жизни.
Если же описанные институты отсутствуют или играют незначительную роль вследствие своей неэффективности или „неадекватности“, то экономика перестает быть денежной, превращаясь в „псевдоденежную“ или „неденежную“.
2.3 Экономическая система постсоветской России
Экономическая система постсоветской России: денежная экономика, постиндустриальное общество или семейно-клановый капитализм?
Основные проблемы российской экономики связаны не с тем, что в ней „класс технических специалистов“ не „стал основной профессиональной группой“, или, что „внедрение нововведений“ слабо „зависит от достижений теоретического знания“, или что „приоритет“ не „перешел от преимущественного производства товаров к производству услуг“.
Главное затруднение – неадекватный институциональный выбор. На протяжении веков в России образовывались и укоренялись формальные и неформальные институты, препятствовавшие образованию в нашей стране денежной экономики (в вышеописанном, посткейнсианском смысле). Мы имеем в виду неуважение рядовых граждан к государству, неисполняемость законов, слабость судебной системы, отсутствие достаточных гарантий защиты частной собственности и т.д.
А в период начала „переходной экономики“ (конец 1980-х – начало 1990-х годов) решающую роль сыграла институциональная неадекватность государства, в значительной степени связанная с неразвитостью гражданского общества. Такая неадекватность помешала сформировать эффективную и надежную систему форвардных контрактов. В результате координация хозяйствующих субъектов стала осуществляться через различные семейно-клановые структуры (часто криминального характера), взаимоотношения между которыми базировались на „дуализме норм“. Мы имеем в виду такой стиль экономических отношений, при котором члены данной локальной группировки поддерживают друг друга, но ведут себя оппортунистическим образом по отношению ко всем остальным.
Этот семейно-клановый способ координации хозяйственной деятельности является очень неэффективным способом снижения неопределенности. Дело в том, что деление общества на множество кланов и групп вкупе с большой долей теневого бизнеса в валовом внутреннем продукте порождает дезинтеграцию хозяйства, а также общую „непрозрачность“ экономических отношений [21, с.20]. Поэтому в такой экономике степень неопределенности будущего выше, чем в рыночной экономике.
Эта неэффективность проявляется в распространении таких норм поведения, как оппортунизм и инвестиционная близорукость, результатом чего является чрезмерная ориентация на поиск ренты, низкая способность к генерированию (и особенно к диффузии) инноваций и, следовательно, к интенсивному росту, социальные диспропорции и большие „очаги бедности“. В одной из работ мы назвали такую экономическую систему „семейно-клановым капитализмом“ [21, с.20].
Сейчас нужно думать не о том, станет ли Россия „постиндустриальным обществом“, о том, останется ли она „просто“ индустриальным обществом.
Один из индикаторов, заставляющий беспокоиться об этом, – динамика среднего возраста производственного оборудования в отечественной промышленности. С 1970 по 1990 года в Советском Союзе этот показатель возрос с 8,42 до 10,8 лет. В 1992 г. в России он составлял 11,98, в 1995 г. – 14,25, а в 2004 г. – чуть превысил 20 лет.
Деиндустриализация экономики постсоветской России – вот проблема, которая очень остро стояла перед ней в 1990-е годы, да и в настоящее время отнюдь не потеряла своей актуальности. Так, по данным В.Д.Белкина и В.П.Стороженко, за последние 15 лет совокупный объем продукции, выпускаемой обрабатывающей промышленностью, сократился более чем в два раза, в том числе производство металлорежущих станков – в 11 раз, тракторов – в 14 раз, прядильных машин – в 50 раз, ткацких станков – в 127 раз [3, c.75].
Семейно-клановый способ координации хозяйственной деятельности не способствует „укреплению индустриального потенциала“, прежде всего, вследствие неэффективности снижения неопределенности и, как следствие, стимулирования инвестиционной близорукости.
Кроме того, ясно, что семейно-клановый капитализм – это „неденежная“, или, в лучшем случае, „псевдоденежная“ экономика. Особенно очевидно это было в 1990-е годы, когда показатели распространенности бартера и неплатежей в российской экономике достигали громадных значений (например, в 1997-1999 годах 80-90% общего объема промышленной продукции обменивалось через бар-тер). Но и, к примеру, в 2003 году, доля „расширенной“ денежной массы (деньги плюс квази-деньги) в валовом внутреннем продукте, т.е. „модифицированный“ коэффициент монетизации, приблизительно равнялся 29–30%, тогда как в этом же году в странах „большой семерки“ он составлял 70–120%, а в развивающихся странах – 30–60% [10, с.18].
При этом, роль денег как средства урегулирования контрактов еще не столь велика в России, как в странах Запада [28, с.67].

Заключение
Общественное разделение труда с самого начала породило настоятельную потребность обмениваться товарами. Одновременно возникла экономическая проблема: в каких меновых соотношениях одно племя, занятое животноводством, сможет справедливо обменять образовавшиеся у него излишки мяса на зерно, выращенное земледельцами? Найти удовлетворительный ответ сразу же было невозможно.
Изначально не существовало какого-то общепринятого эквивалента, с помощью которого можно было измерить стоимость всех других товаров. Это — то, что позже назвали деньгами.
В истории денег можно выделить две совершенно разные эпохи. Первая — время поиска, открытия и использования подлинных, нормальных денег. Для нее характерны следующие черты. Это была эпоха товарных эквивалентов (так называемых „товарных денег“). Сначала — при зарождении товарного производства — возник случайный обмен одной полезной вещи на другую. Как правило, этот обмен был одноразовым, однако со временем стала развиваться бартерная торговля (регулярный обмен товара на товар).
    продолжение
--PAGE_BREAK--