Лекция: Беовульф
1.
Сре́дние века́ (Средневеко́вье) — исторический период, следующий после Древнего мира и предшествующий Новому времени. Российская и мировая медиевистика считают началом Средневековья крушение Западной Римской империи в конце V века (считается, что империя прекратила своё существование 4 сентября 476 года, когда Ромул Август отрёкся от престола). Относительно конца Средневековья у историков нет единого мнения.[1] Предлагалось считать таковым: падение Константинополя (1453), открытие Америки (1492), начало Реформации (1517), начало Английской революции (1640) или начало Великой Французской революции (1789). В последние годы отечественная медиевистика относит окончание периода Средневековья к концу XV — началу XVI веков.[2] Однако любая периодизация Средневековья носит условный характер.
Термин «Средние века» (лат. medium ævum — средний век) был впервые введён итальянским гуманистом Флавио Бьондо в работе «Декады истории, начиная от упадка Римской империи» (1483). До Бьондо доминирующим термином для обозначения периода со времени падения Западной Римской империи до Возрождения было введённое Петраркой понятие «Тёмные века», которое в современной историографии означает более узкий отрезок времени (VI—VIII века).
В XV-XVI веках этот период истории носил следующие названия: media tempestas (лат. среднее время; с 1469 г.), media antiquitas (лат. средняя античность; с 1494 г.), medium tempus (лат. среднее время; с 1531 г.), saeculum medium (лат. средний век; с 1596 г.)[3].
Гуманисты намеревались обозначить таким образом пограничную эпоху между античностью, которая их вдохновляла, и современным им временем. Так как гуманисты прежде всего оценивали состояние языка, письменности, литературы и искусства, то этот «срединный» период казался им воплощением одичания античного мира, варварства и «кухонной» латыни.
В XVII веке термин «средние века» ввёл в оборот профессор Галльского университета Й. Келлер. Он разделил всемирную историю на античность, средневековье и новое время. Келлер считал, что средневековье длилось с 395 года (окончательное разделение Римской империи на Восточную и Западную) и вплоть до 1453 года (падение Константинополя)[4].
В узком смысле слова термин «Средневековье» применяется только по отношению к западноевропейскому Средневековью. В этом случае данный термин подразумевает ряд специфических особенностей религиозной, экономической и политической жизни: феодальная система землепользования (феодалы-землевладельцы и полузависимые крестьяне), система вассалитета (связывающие феодалов отношения сеньора и вассала), безусловное доминирование Церкви в религиозной жизни, политическая власть Церкви (инквизиция, церковные суды, существование епископов-феодалов), идеалы монашества и рыцарства (сочетание духовной практики аскетического самосовершенствования и альтруистического служения обществу), расцвет средневековой архитектуры — готики. В более широком смысле данный термин может применяться к любой культуре, но в этом случае он обозначает либо преимущественно хронологическую принадлежность и не указывает на наличие вышеперечисленных особенностей западноевропейского средневековья (к примеру — «Средневековый Китай»), либо, наоборот, указывает на исторический период, имеющий признаки Европейского Средневековья (в основном, феодализм), но не совпадающий по хронологии со Средними веками Европы (например, японское Средневековье).
Средневековье условно делится на три основных периода[5]:
· Раннее Средневековье (конец V — середина XI веков).
· Высокое или классическое Средневековье (середина XI — конец XV веков).
· Позднее Средневековье или раннее Новое время (XVI—XVII века).
Раннее Средневековье — период европейской истории, начавшийся после падения Западной Римской империи. Длился около пяти веков, приблизительно с 500 по 1000 гг. В эпоху Раннего Средневековья произошло Великое переселение народов, появились викинги, возникли королевства остготов в Италии и вестготов в Аквитании и на Пиренейском полуострове и образовалось Франкское государство, в период своего расцвета занимавшее большую часть Европы. Северная Африка и Испания вошли в состав арабского Халифата, на Британских островах существовало множество небольших государств англов, саксов и кельтов, появились государства в Скандинавии, а также в центральной и восточной Европе: Великая Моравия и Киевская Русь.
Высокое Средневековье — период европейской истории, продлившийся приблизительно с 1000 по 1300 гг. Эпоха Высокого Средневековья сменила Раннее Средневековье и предшествовала Позднему Средневековью. Основной характеризующей тенденцией этого периода стало быстрое увеличение численности населения Европы, что привело в свою очередь к резким изменениям в социальной, политической и других сферах жизни.
Позднее Средневековье — термин, используемый историками для описания периода европейской истории в XIV — XVI веках.
Позднему Средневековью предшествовало Высокое Средневековье, а последующий период называется Новое время. Историки резко расходятся в определении верхней границы Позднего Средневековья. Если в российской исторической науке принято определять его окончание английской гражданской войной, то в западноевропейской науке конец Средневековья обычно связывают с началом церковной реформации или эпохи Великих географических открытий. Позднее Средневековье называют также эпохой Возрождения.
Около 1300 г. период роста и процветания Европы закончился целой серией бедствий, таких как Великий голод 1315—1317 гг., который случился из-за необыкновенно холодных и дождливых лет, погубивший урожай. За голодом и болезнями последовала Чёрная смерть, эпидемия чумы, которая уничтожила более половины европейского населения. Разрушение социального строя привело к массовым волнениям, именно в это время бушевали известные крестьянские войны в Англии и Франции, такие как Жакерия. Депопуляция европейского населения была довершена опустошениями, произведенными монголо-татарским нашествием и Столетней войной. Для России позднее Средневековье начинается монголо-татарским игом, с окончанием которого на политическую арену выходит Московское царство, а древнерусский народ Высокого Средневековья распадается на великорусский, украинский, белорусский и русинский народы.
Несмотря на кризис, уже в XIV в. в Западной Европе начался период прогресса наук и искусств, подготовленный появлением университетов и распространением учености. Возрождение интереса к античной литературе (см. Древнегреческая литература и Древнеримская культура) привело к началу итальянского Возрождения. Древности, в том числе книги, накапливались в Западной Европе во времена крестовых походов, особенно после разграбления крестоносцами Константинополя и последовавшего упадка культуры на Балканах, из-за которого византийские ученые начали переселяться на Запад, особенно в Италию. Распространению знаний очень способствовало изобретение в XV в. книгопечатания. Ранее дорогие и редкие книги, в том числе Библия, постепенно становились общедоступными, а это, в свою очередь, подготовило европейскую Реформацию.
Раннее средневековье установилось после падения Римской империи, варвары селились на территории бывшей великой империи и ассимилировались с ее населением, создавая новую общность Западной Европы. Новые европейцы, как правило принимали Христианство, которое к концу существования римской империи стало государственной религией. Распространение христианской религии стало важной чертой средневековья. Третьим важнейшим процессом было формирование молодых европейских государств, находящихся на территории бывшей римской империи. Становление государств сопровождалось постоянными войнами набегами и грабежами, которые замедляли экономическое и культурное развитие.
Основная масса населения средневековой Европы состояла из сельских жителей, жизнь которых была подчинена ежедневной рутине и их кругозор был значительно ограничен. Не смотря на презрение аристократических слоев к крестьянству, последнее было главным регулятором социального ритма жизни. Между правящим классом и крестьянством стояла церковь, которая призывала сильных мира к милосердию по отношению к слабым и обездоленным. Это отношение происходило из христианских идеалов бедной и смиренной жизни. Правда осуждение богатсва яростно звучавшее в 3—5 веках в последствии было значительно приглушено, так как в это время церковь становится крупным собственником.
Характерной чертой раннего средневековья была плохо распространенная письменность, разнообразные диалекты распространненый в западной Европе не могли овладеть письменностью, поэтому оставались под властью латыни, основным носителем которой было духовенство. Быть грамотным в то время означало знать латынь, поэтому было распространено разделение общества на litterari, образованных людей и illiterari – темных и неученых, довольствующихся грубым народным языком.
С 5 по 9-й век большая часть школ была в руках церкви, она составляла учебную программу и выбирала учащихся, которые готовились к служению церкви. В церковных школа преподавались унаследованные от античности дисциплины: грамматика, риторика, диалектика с элементами логики, арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Незначительное число внешних школ давало образование детям из аристократических кругов. После определенного подъема 8—10 веков, качество образование начинает заметно снижаться, в церковных кругах распространяется невежество, приходят в упадок мастерские по переписыванию книг. Теперь чтение становится малодоступно даже людям из состоятельных семейств. При этом уровень образование был крайне низок не только у низших слоев населения, но и в церковной и аристократической среде. Особенно ужасающим был уровень образования священнослужителей, которым было доступно толкование библии. В период раннего средневековья активно развивалась устная поэзия и эпос, что наиболее ярко проявилось в Англии и ряде северных стран. Культура раннего средневековья существовала через сознание безграмотного человека, это была культура молитв, сказок и мифов.
Одновременно слово, не печатное, а устное, обладало, в сознании людей, огромной силой, молитвы воспринимались как заклинание, проповеди, как руководство в повседневной жизни. Такой способ восприятия способствовал формированию некой системы символов, содержащих высший смысл. Этим объясняются некоторые особенности средневековой литературы, рассчитанной на глубоко религиозное, символическое сознание. Поэтому средневековая культура выражала прежде всего душу человека, приближая ее к Богу, переносила ее в божественный мир, описанный в Библии в житиях святых, соответственно этому определялось поведение средневекового европейца.
Огромную роль в Раннем средневековье играла церковь. После падения римской империи, в условиях общего упадка культуры церковь в течение многих веков оставалась единственным социальным институтом, общим для разных стран. Эта структура имела не только значительное политическое влияние, но и тесную связь непосредственно с населением. В условиях тяжелой жизни и малочисленных знаний об окружающем мире, церковь предлагала стройную систему знаний о мире и действующих в нем силах. Таким образом вся культурная жизнь средневекового общества определялась христианством. Значительное место в общественной жизни занимало монашество, человек решивший посвятить себя богу уходил из мира, отказывался от имущества и принимал обет безбрачия. Но довольно быстро, уже в 6 веке, монастыри обзаводятся движимым и недвижимым имуществом, становятся крупными центрами образования и культуры. Но в то время еще многие люди сохраняли языческие верования, и проповедей было не достаточно для обращения в новую веру. Значительную роль в распространении христианства сыграло государство, приняв его в качестве официальной религии. Тем не менее, священнослужители еще долгое время боролись с остатками язычества в среде крестьянства, церковь уничтожала идолов и капища, запрещала поклоняться божкам и проводить язычески празднества, занятия гаданием и прорицанием. Правда, не обошлось без компромисса, многие старинные верования были тесно связаны с аграрной деятельностью, поэтому в троицу устраивался крестный ход по полям с молитвами об урожае, вместо принятого ранее ношения идола. Установление христианства как основной европейской религии не проходило гладко, так как у людей старые верования часто ассоциировались с народной свободой, церковь же была связана с государственной властью. Борьба в язычеством, таким образом, совпадала с процессом феодального подчинения крестьян. Средневековое общество обладало глубоким магическим восприятием природы и действующих в ней сил, чувствовало себя частью этого механизма. В сознании европейца мир представлял собой арену, где в постоянном противоборстве существуют небесные и адские силы, добро и зло. В этом контексте вера в чудеса была вполне естественной и все что предлагала библия люди воспринимали в буквальном смысле.
В средневековье мир виделся людям некой системой иерархии которую можно графически изобразить как пирамиду, вершиной которой был бог, нижние ступени занимали ангелы, архангелы, апостолы, святые, в определенном месте в эту систему включались люди, сначала папа, кардиналы, клирики, священнослужители, затем миряне, начиная со светской власти, нежней ступенью этой пирамиды был земной мир, растения и животные. А далее шло зеркальное отражение пирамиды, но с отрицательным значением, вершиной этого мира был дьявол. Церковь яростно боролось с языческими пережитками населения, часть старинных обрядов были включены в христианские службы, а остальные вещи изживались, велась настоящая охота за людьми, способными проводить языческие обряды и творить заклинания. Более всех в этом отношении пострадали женщины, издавна изготовлявшие амулеты и разные снадобья. В пособиях для священнослужителей большое внимание обращалось на способность некоторых женщин летать по ночам на шабаши. Таким образов характерной чертой этой эпохи становится консерватизм во всей общественной жизни, господство определенных стереотипов.
4.
Произведения героической поэзии, представленные в этом томе, относятся к средневековью — раннему (англосаксонский «Беовульф») и классическому (исландские песни «Старшей Эдды» и немецкая «Песнь о нибелун-гах»). Истоки же германской поэзии о богах и героях — гораздо более древние. Уже Тацит, который одним из первых оставил описание германских племен, упоминает древние песни их о мифических предках и вождях: эти песни, по его утверждению, заменяли варварам историю. Замечание римского историка очень существенно: в эпосе воспоминания об исторических событиях сплавлены с мифом и сказкой, причем элементы фантастический и исторический в равной мере принимались за действительность. Разграничения между «фактами» и «вымыслом» применительно к эпосу в ту эпоху не проводилось. Но древнегерманская поэзия нам неизвестна, ее некому было записать. Темы и мотивы, бытовавшие в ней в устной форме на протяжении веков, отчасти воспроизводятся в публикуемых ниже памятниках. Во всяком случае, в них нашли отражение события периода Великих переселений народов (V—VI века). Однако по «Беовульфу» или скандинавским песням, не говоря уже о «Песни о нибелунгах», нельзя восстановить духовную жизнь германцев эпохи господства родового строя. Переход от устного творчества певцов и сказителей к «книжному эпосу» сопровождался более или менее значительными изменениями в составе, объеме и в содержании песен. Достаточно напомнить о том, что в устной традиции песни, из которых затем развились эти эпические произведения, существовали в языческий период, тогда как письменную форму они приобрели столетия спустя после христианизации. Тем не менее христианская идеология не определяет содержания и тональности эпических поэм, и это становится особенно ясным при сравнении германского героического эпоса со средневековой латинской литературой, как правило глубоко пронизанной церковным духом (Впрочем, сколь различные оценки получала мировоззренческая основа эпической поэзии, явствует хотя бы из следующих двух суждений о «Песни о нибелунгах»: «в основе языческая»; «средневеково-христианская». Первая оценка — Гете, вторая — А.-В. Шлегеля.).
Эпическое произведение универсально по своим функциям. Сказочно-фантастическое не отделено в нем от реального. Эпос содержит сведения о богах и других сверхъестественных существах, увлекательные рассказы и поучительные примеры, афоризмы житейской мудрости и образцы героического поведения; назидательная функция его столь же неотъемлема, как и познавательная. Он охватывает и трагическое и комическое. На той стадии, когда возникает и развивается эпос, у германских народов не существовало в качестве обособленных сфер интеллектуальной деятельности знаний о природе и истории, философии, художественной литературы или театра,— эпос давал законченную и всеобъемлющую картину мира, объяснял его происхождение и дальнейшие судьбы, включая и самое отдаленное будущее, учил отличать добро от зла, наставлял в том, как жить и как умирать. Эпос вмещал в себя древнюю мудрость, знание его считалось необходимым для каждого члена общества.
Целостности жизненного охвата соответствует и цельность выводимых в эпосе характеров. Герои эпоса вырублены из одного куска, каждый олицетворяет какое-то качество, детерминирующее его сущность. Беовульф — идеал мужественного и решительного воина, неизменного в верности и дружбе, щедрого и милостивого короля.
Формой германской поэзии на протяжении целой эпохи оставался тонический аллитерационный стих. Особенно долго эта форма сохранялась в Исландии, тогда как у континентальных германских народов уже в раннее средневековье она сменяется стихом с конечной рифмой. «Беовульф» и песни «Старшей Эдды» выдержаны в традиционной аллитерационной форме, «Песнь о нибелунгах» — в новой, основанной на рифме. Старогермансков стихосложение опиралось на ритм, определявшийся числом ударных слогов в стихотворной строке. Аллитерация — созвучие начальных звуков слов, стоявших под смысловым ударением и повторявшихся с определенной регулярностью в двух соседних строках стиха, которые в силу этого оказывались связанными. Аллитерация слышна и значима в германском стихе, поскольку ударение в германских языках преимущественно падает на первый слог слова, являющийся вместе с тем его корнем. Понятно поэтому, что воспроизведение этой формы стихосложения в русском переводе почти невозможно. Весьма затруднительно передать и другую особенность скандинавского и древнеанглийского стиха, так называемый кеннинг (буквально — «обозначение») — поэтический перифраз, заменяющий одно существительное обычной речи двумя или несколькими словами. Кеннинги применялись для обозначения наиболее существенных для героической поэзии понятий: «вождь», «воин», «меч», «щит», «битва», «корабль», «золото», «женщина», «ворон», причем для каждого из этих понятий существовало по нескольку или даже по многу кеннингов. Вместо того чтобы сказать «князь», в поэзии употребляли выражение «даритель колец», распространенным кеннингом воина был «ясень сражения», меч называли «палкой битвы» и т. д. В «Беовульфе» и в «Старшей Эдде» кеннинги обычно двучленные, в скальдической же поэзии встречаются и многочленные кеннинги.
«Песнь о нибелунгах» построена на «кюренберговой строфе», которая состоит из четырех попарно рифмованных стихов. Каждый стих разделен на два полустишия с четырьмя ударными слогами в первом полустишии, тогда как во втором полустишии первых трех стихов — по три ударения, а во втором полустишии последнего стиха, завершающем строфу и формально и по смыслу,— четыре ударения. Перевод «Песни о нибелунгах» со средневерхне-немецкого языка на русский не встречает таких трудностей, как перевод аллитерированной поэзии, и дает представление о ее метрической структуре.
Беовульф
Единственная существующая рукопись «Беовульфа» датируется примерно 1000 годом. Но сама эпопея относится, по мнению большинства специалистов, в концу VII или к первой трети VIII века. В тот период англосаксы уже переживали начинавшийся процесс зарождения феодальных связей. Поэме, однако, присуща эпическая архаизация. Кроме того, она рисует действительность со специфической точки зрения: мир «Беовульфа» — это мир королей и дружинников, мир пиров, битв и поединков.
Фабула этой крупнейшей из англосаксонских эпопей несложна. Беовульф, молодой витязь из народа гаутов, узнав о бедствии, которое обрушилось на короля данов Хигелака,— о нападениях чудовища Гренделя на его дворец Хеорот и о постепенном истреблении им в течение двенадцати лет дружинников короля, отправляется за море, чтобы уничтожить Гренделя. Победив его, он затем убивает в новом единоборстве, на этот раз в подводном жилище, другое чудовище — мать Гренделя, которая пыталась отмстить за смерть сына. Осыпанный наградами и благодарностями, возвращается Беовульф к себе на родину. Здесь он совершает новые подвиги, а впоследствии становится королем гаутов и благополучно правит страной на протяжении пятидесяти лет. По истечении этого срока Беовульф вступает в бой с драконом, который опустошает окрестности, будучи разгневан покушением на охраняемый им древний клад. Беовульфу удается победить и это чудовище, но — ценою собственной жизни. Песнь завершается сценой торжественного сожжения на погребальном костре тела героя и сооружения кургана над его прахом и завоеванным им кладом.
Эти фантастические подвиги перенесены, однако, из ирреального мира сказки на историческую почву и происходят среди народов Северной Европы: в «Беовульфе» фигурируют датчане, шведы, гауты (Кто такие гауты «Беовульфа», остается спорным. В науке предлагались разные толкования: готы Южной Швеции или острова Готланд, юты Ютландского полуострова и даже древние геты Фракии, которых, в свою очередь, в средние века смешивали с библейскими Гогом и Магогом.), упоминаются другие племена, названы короли, которые некогда действительно ими правили. Но это не относится к главному герою поэмы: сам Беовульф, видимо, не имел исторического прототипа. Поскольку в существование великанов и драконов тогда все верили безоговорочно, то соединение подобных историй с рассказом о войнах между народами и королями было вполне естественным. Любопытно, что англосаксонский эпос игнорирует Англию (это породило, между прочим, ныне отвергнутую теорию о скандинавском его происхождении). Но, может быть, эта черта «Беовульфа» не покажется столь уж разительной, если иметь в виду, что и в других произведениях англосаксонской поэзии мы встречаем самые различные народы Европы и что с тем же фактом мы столкнемся и в песнях «Старшей Эдды», а отчасти и в «Песни о нибелунгах».
В духе теорий, господствовавших в науке в середине XIX века, некоторые толкователи «Беовульфа» утверждали, что поэма возникла в результате объединения различных песен; было принято рассекать ее на четыре части: поединок с Гренделем, поединок с его матерью, возвращение Беовульфа на родину, поединок с драконом. Высказывалась точка зрения, что первоначально чисто языческая поэма была частично переработана в христианском духе, вследствие чего в ней и возникло переплетение двух мировоззрений. Затем большинство исследователей стало считать, что переход от устных песен к «книжному эпосу» не сводился к простой их фиксации; эти ученые рассматривали «Беовульф» как единое произведение, «редактор» которого по-своему объединил и переработал имевшийся в его распоряжении материал, изложив традиционные сюжеты более пространно. Нужно, однако, признать, что о процессе становления «Беовульфа» ничего не известно.
В эпопее немало фольклорных мотивов. В самом начале упоминается Скильд Скеванг — «найденыш». Лодку с младенцем Скильдом прибило к берегам Дании, народ которой был в то время беззащитен из-за отсутствия короля; впоследствии Скильд стал правителем Дании и основал династию. После смерти Скильда вновь положили на корабль и вместе с сокровищами отправили туда, откуда он прибыл,— чисто сказочный сюжет. Великаны, с которыми сражается Беовульф, сродни великанам скандинавской мифологии, и единоборство с драконом — распространенная тема сказки и мифа, в том числе и северного. В юности Беовульф, который, выросши, приобрел силу тридцати человек, был ленив и не отличался доблестями,— не напоминает ли это молодость других героев народных сказаний, например Ильи Муромца? Приход героя по собственному почину на помощь терпящим бедствие, перебранка его с оппонентом (обмен речами между Беовульфом и Унфертом), испытание доблести героя (рассказ о состязании в плавании Беовульфа и Бреки), вручение ему магического оружия (меч Хрунтинг), нарушение героем запрета (Беовульф отнимает клад в поединке с драконом, не ведая, что над сокровищем тяготеет заклятье), помощник в единоборстве героя с врагом (Виглаф, пришедший на выручку Беовульфу в момент, когда тот был близок к гибели), три боя, которые дает герой, причем каждый последующий оказывается более трудным (битвы Беовульфа с Гренделем, с его матерью и с драконом),— все это элементы волшебной сказки. Эпопея хранит многие следы своей предыстории, коренящейся в народном творчестве. Но трагический финал — гибель Беовульфа, равно как и исторический фон, на котором развертываются его фантастические подвиги, отличают поэму от сказки,— это признаки героического эпоса.
Борьба за славу и драгоценности, верность вождю, кровавая месть как императив поведения, зависимость человека от царящей в мире Судьбы и мужественная встреча с нею, трагическая гибель героя — все это определяющие темы не одного только «Беовульфа», но и других памятников германского эпоса.
5.
В нашем повседневном представлении о Средневековье фигура рыцаря — неизменно на первом плане. Так оно и было в действительности — ведь мы имеем дело с феодальной эпохой, а феодал — состоятельный и могущественный или порядком обедневший — всё равно был рыцарем. В тройственной структуре средневекового общества у феодала была одна задача и одна роль: если простолюдины трудились, обеспечивая общество материально, а духовенство молилось, учило и наставляло, то феодал был воином. Он оборонял страну от внешних врагов, сам отправлялся в военные походы, а порой и просто возглавлял шайку головорезов и беззастенчиво грабил — и чужих, и своих.
«Куртуазный» означает «придворный». Действительно, новые формы культуры отвечали запросам больших и малых феодальных дворов и обслуживали прежде всего их обитателей. Но понятие куртуазности не было адекватно реальным придворным обычаям и нравам эпохи. Даже напротив: как её понимали прежде всего поэты, она этим обычаям и нравам решительно противостояла. И поэтому идеалы куртуазии явились своеобразным протестом против не очень поэтичной повседневности.
Куртуазия как бы стала новой своеобразной религией средневекового Запада, со своими ритуалами, системой ценностей, со своим божеством — Прекрасной Дамой. Нет, куртуазия не посягала на старую религию — христианство, но она сформировалась рядом с ним и почти вне его. Куртуазия как комплекс моральных и эстетических норм носила подчёркнуто светский, внецерковный характер. Вот почему на неё порой посматривали косо, нередко преследовали её пропагандистов, а самый знаменитый и яркий трактат по куртуазии — книгу Андрея Капеллана «О пристойной любви» в конце концов запретили деятели католической церкви.
Средневековая легенда о любви юноши Тристана из Леонуа и королевы Изольды Белокурой относится к числу наиболее популярных сюжетов западноевропейской литературы. Возникнув в кельтской народной среде, легенда вызвала затем многочисленные литературные фиксации, сначала на валлийском языке, затем на французском, в переработках с которого она вошла во все основные европейские литературы, не миновав и славянских.
Наиболее ранние свидетельства о фольклорном существовании легенды о Тристане и Изольде — «Триады острова Бретани», а также её первые литературные — валлийские же — обработки.
Далее идёт роман нормандского трувера Беруля и анонимная поэма «Тристан-юродивый» (так называемая Бернская версия), генетически с ним связанная, разрабатывающая один из его мотивов. Роман Беруля дошёл до нас лишь в виде довольно большого отрывка, но в его единственной сохранившейся рукописи текст в ряде мест сильно испорчен.
Сохранились фрагменты стихотворного романа англо-нормандца Тома (или Томаса), передающие лишь несколько эпизодов когда-то обширнейшего (не менее 17 000 стихотворных строк) произведения. Особняком стоит маленькая куртуазная новелла («лэ») талантливой поэтессы конца XII века Марии Французской «Жимолость».
Гастон Парис назвал как-то легенду о Тристане и Изольде «эпопеей адюльтера». Для известного французского литератора Дени де Ружмона, связывающего легенду с ересью катаров и ещё дальше — с манихейством, отношения Тристана и Изольды — это прославление чувственной любви, прославление страсти как противовес христианской концепции брака. Не раз указывалось, что в основе трагедии двух молодых влюблённых — конфликт между свободным чувством и сковывающими рамками феодальной морали. Сама же легенда даёт основания для различных толкований. Она — многозначна. Нельзя сказать, что в ней нет противопоставления сильного естественного чувства, нет фатального, пессимистического взгляда на любовь, нет, наконец, столкновения ходячей морали, причём не только морали XII века, но и многих последующих столетий, с безморальным (но не аморальным) чувствованием исключительных героев. Всё это несомненно присутствует. Как и многое другое. И трагедия здесь — не только неразрешимый конфликт чувства и долга.
Интересен образ Тристана. Это куртуазно образованный человек. В произведениях той эпохи не раз изображалось воспитание идеального рыцаря и образцового государя. Но Тристан выбивается из ряда таких персонажей. Он превосходит всех по многосторонности и учёности: владеет семью главными искусствами и многими языками. Он изучил семь видов музыки и прославился как знаменитый музыкант.
Тристан — образцовый рыцарь: он одинаково хорошо сражается и на коне, и в пешем строю, и врукопашную. Он владеет тяжёлым копьём, и лёгким дротиком, и мечом, и луком. Он как будто рождён в седле, а тяжести доспехов не замечает.
Тристан — прекрасный охотник. Он знает повадки разной дичи, искусен во всевозможных видах ловитвы.
Тристан умеет играть на арфе и на роте, причём исполняет не только старые напевы, но и сочиняет новые. Не случайно игра его пленяет слушателей и юноша даёт уроки музыки принцессе Изольде (в ряде версий он научит её читать и писать и преподаст начатки латыни). Тристан ещё и поэт, он сочиняет любовные «лэ».
Нельзя не отметить и актёрских данных героя. То он изображает бродячего жонглёра, то прикидывается паломником, то притворяется нищим — всё это с блеском и необычайным правдоподобием: его не узнаёт даже Изольда. В этих трансформациях он использует ещё одно совё знание: Тристан весьма сведущ в свойствах трав. Он способен с их помощью изменить цвет кожи и даже черты собственного лица.
Тристан говорит на семи языках, а в игре в шахматы или тавлеи превосходит всех окружающих. Он досконально изучил корабельное дело: разбирается в назначении снастей, умеет по звёздам пролагать курс корабля, не теряется в бурю, знает, как идти на парусах и на вёслах.
Легенда знакомит нас с ещё одним талантом Тристана. Он недаром принадлежит эпохе грандиозных строительных начинаний и свершений, эпохи готики. В разлуке с милой он проектирует и строит в её честь часовню, украшает скульптурой, отделывает резьбой прекрасный грот.
Итак, рыцарь и охотник, поэт, музыкант и актёр, навигатор и фармацевт, архитектор и художник, шахматист и полиглот...
Добавим к этому некоторые качества души. Он верен в дружбе и великодушен к врагам, бескорыстен и добр, терпелив и незлопамятен. Ему не чужды ни родственные чувства, ни свойственная людям эпохи богобоязненность. Он заботиться о подданных и щедр к подчинённым. Он, наконец, способен на всепоглощающее чувство.
Изольда, дочь ирландского короля, характер более цельный и сильный. Она — человек одного порыва, одной страсти, яростной и целеустремлённой. Она совсем не похожа на череду героинь куртуазной литературы, на Гиньевру, Лодину, Эниду рыцарских романов эпохи. В ней много языческого, варварского. По народным представлениям — она колдунья, то есть знахарка, сведущая в таинственных свойствах трав, в сокровенных приметах и заговорах, в вещих снах и знамениях. Ирландия в легенде изображена отстранённо: это далёкая заморская страна, окутанная густыми туманами, раскинувшаяся под низким пасмурным небом. Характерно, что из Ирландии приплывает злобный гигант Морхольт, именно там свил гнездо злобный дракон. А Изольда — дитя этих диких скал и нелюдимого моря. Как натуры импульсивные, Изольда легко переходит от яростного гнева к не менее пылким ласкам. Она решительна, когда узнаёт в выздоравливающем Тристане убийцу Морхольта. И ни тени колебания не замечаем мы у корнуэльской королевы, когда она, заметив одного из враждебных ей баронов, просит возлюбленного получше натянуть свой лук и точнее направить стрелу. Изольда не знает сомнений. Лишь однажды она колеблется: когда приставляет к мечу Тристана тот страшный осколок, что извлекла из черепа Морхольда. И решение приходит: убить убийцу. Убить не потому, что Тристан оказался предателем, нарушил установленные нормы. Нет, Тристан поразил Морхольда в честном бою, и Изольда это знает. Ею движет любовь. Родственная любовь. Но новая, пробуждающаяся любовь к чужеземцу побеждает родственное чувство. И снова колебания, и снова необходимость принять трудное решение. Но приняв его, Изольда не поддаётся более сомнениям. Полюбив Тристана, она целиком отдаётся этой любви. Она, конечно, не простит молодому человеку, что, завоевав её в поединке, он пренебрег ею и предназначает её другому. Считается, что Изольда полюбила первая. Наверное. Но это не существенно. Важнее, что оба любят раньше эпизода с приворотным зельем. Любовный напиток лишь обостряет чувства обоих. И не случайно, что напиток этот — плод ирландской земли, то есть, он тоже от Изольды; это её неистовство, её необузданность. Изольда любит не то что слепо или самозабвенно. Человек одной страсти и одной цели, она отда1тся любви без колебаний. В её душе не конфликта. Её не смущает ни вынужденное лукавство, ни прямой обман, ни несправедливость. Препятствия её не пугают. Она преодолевает их и идёт напролом.
Главная черта, проявляющаяся в романе, характерна для всего средневекового искусства — это иконография, образность. В романе действуют не живые люди, а лишь их социальные статусы. Вы не найдёте здесь описаний внешности героев, даётся лишь общая характеристика. Изольда — прекраснейшая и добрейшая, Тристан — храбрейший и красивейший. Но почему — вот вопрос, который возникает у читателей.
Потому что он — рыцарь, а она — благородная дама, отвечает автор. Сами положения рыцаря и благородной дамы уже дают им такие характеристики. Здесь внешние детали уходят на задний план, обнажая духовную сущность героя. Классическим примером этому является икона, в которой главное — глаза и лицо, являющиеся своеобразным “зеркалом души”. Получается, произведение повествует даже не о рыцаре и прекрасной даме, а передаёт глубинные отпечатки их духовных оболочек.
Здесь возникает ещё один нонсенс. Дама в романах всегда благородная и прекрасная, рыцарь — красивый и мужественный. На самом же деле “благородная дама” могла есть руками, не принимать ванну неделями, рыцарь зачастую имел всего одну смену одежды, но это ничего не меняет. До нас дошло лишь духовное ощущение рыцаря и дамы как высших существ в незапятнанных одеждах, питающих друг к другу неугасимую и чистую любовь.
Благодаря этому приёму роман ставится вне времени, вне всяческих культурных традиций. Известно, что человеку одной культуры трудно адекватно понять человека другой. Но мы это делаем с лёгкостью, так как внутренний мир человека постоянен, а подсознательные эмоциональные ощущения неизменны. Этого и добивался неизвестный творец этого гениального романа.
В обществе, где ценились прежде всего мужественность и воинственность, как это было в собственно феодальную эпоху, большая изысканность отношений между полами граничила с отношениями дружбы между мужчинами. Наиболее совершенное отражение такой дружбы можно видеть в жесте «Ами и Амиль». Вслед за этим появилась куртуазная любовь. В своё время Дени де Ружмон в своей книге предложил немало блестящих рассуждений о браке и войне на Западе, но не объяснил их. Рене Нелли, обработав необозримую литературу по разным аспектам темы, подошёл к этой проблеме со знанием дела, глубиной и страстью. И тем не менее генезис куртуазной любви даже на уровне фактических представлений остаётся непрояснённым. Чем обязана она мусульманской поэзии и мусульманской культуре? Каковы её связи с учением катаров? Была ли она той «ересью», которую обнаруживал в ней Александр Денноми, быть может слишком легко смешивая эту любовь с той, о которой Андрей Капеллан писал в своём трактате «О любви» (1185 г.), трактате, из которого в 1277 г. Этьен Тампье со свойственной ему тенденцией к упрощению вытаскивая какие-то шокирующие фразы, чтобы разом осудить непонравившиеся ему доктрины (хотя они относились к числу наиболее передовых в то время)? Дискуссия об интерпретации куртуазной любви ещё не завершена. Многие настаивали на «феодальном» характере этой любви, вдохновляемой, по-видимому, связями между сеньором и вассалом, когда сеньором выступает дама, представительница прекрасного пола. Другие видели в куртуазной любви форму бунта против сексуальной морали того же феодального общества.
То, что куртуазная любовь была антиматримониальна, это очевидно. Брак же был главным полем сражения за революционизацию не только нравов, но и всего мира эмоций. Требовать самоценности чувства, претендовать на то, что между полами могут существовать иные отношения, кроме тех, которые диктуются инстинктом, силой, интересом и конформизмом, это было, конечно, настоящее обновление. А то, что это сражение развернулось в душах людей благородного сословия именно на Юге, что тут удивительного! Здесь благородным была присуща двойственность во всём, противоречивость их устремлений резко обозначалась в отношении к катарской ереси, к которой они тем не менее не случайно присоединились. Южная аристократия была более культурной, более тонко чувствующей, чем варвары-феодалы Севера; однако в мире, где все технические новшества появились и распространились прежде всего на Севере, южная аристократия всё более утрачивала своё первенство и испытывала возрастающую тревогу. Да и верно ли то, что куртуазная любовь родом из Прованса? Разве самой прекрасный её образец — это не любовь Тристана и Изольды? А ведь она принадлежит земле Бретани.
Как бы то ни было, но куртуазная любовь, поднявшись над протестом и бунтом, смогла найти изумительное равновесие души и тела, сердца и ума, влечения пола и чувства. Возвысившись над словесной мишурой и ритуалом, делавшим её феноменом эпохи, поднявшись над манерностью и заблуждениями куртуазной схоластики и, конечно, над нелепостями новых трубадуров, она остаётся нетленным даром. Этот дар из числа тех, которые творит культура мира, пробуя множество переходящих форм; вся эта культура созидает чувственный мир человека. Говорить об этом бессмысленно, нужно только прочесть:
Хотите услышать, сеньоры,
прекрасную повесть о любви и смерти?
6.