Лекция: Come in Closer

ficbook.net/readfic/1424789
Автор: frank.maddox (http://ficbook.net/authors/frank.maddox)
Фэндом: One Direction
Персонажи: Зейн/Лиам и второстепенные персонажи.
Рейтинг: PG-13
Жанры: Слэш (яой), Ангст, Драма, POV, Songfic
Предупреждения: OOC, Насилие, Секс с несовершеннолетними
Размер: Мини, 19 страниц
Кол-во частей: 6
Статус: закончен

Описание:
— Подойди ближе, — он говорил тихо, почти неслышно; а его голос, включая образ, растворялся в моей голове, как самый страшный сон в мире, который можно было узреть. – Лиам, — я покачал головой и нерешительно, ставя на кон свою собственную дальнейшую жизнь, сделал два шага назад, разрушая между нами всё, что мы так долго строили.

Посвящение:
Великому бро, поддерживающему меня на каждом шагу.
Я люблю тебя, Н.

Публикация на других ресурсах:
Только с разрешения автора.

Примечания автора:
Довольно-таки странная идея; совсем не похожая на меня.
Не знаю, и знать не желаю, выйдет из этого что-нибудь хорошее, но могу сказать точно, эта работа выставляется не в погоне за оценками. Она для души. Если вам понравится, то, пожалуйста, читайте; я смогу узнать, что всё не так уж и плохо ;)

Лиам — image.openlan.ru/images/22958751999246696888.jpg
image.openlan.ru/images/80872498248138068772.png
image.openlan.ru/images/63933245008943909597.jpg

Зейн — image.openlan.ru/images/02507815994932862458.jpg
image.openlan.ru/images/69702632696187742343.jpg
image.openlan.ru/images/63494444513817452185.jpg

Ах, и да, то, что описывается в фанфике, Лиам рассказывает некому слушателю, будучи взрослым и состоятельным мужчиной. А кому именно, вы узнаете в дальнейшем, когда я подведу историю к концу.
Всего планируется глав одиннадцать. Первые две, по плану, будут вступительными, где опишется первое знакомство главных героев, первая встреча в реальном мире и первые черты характера Зейна.

One.

James Horner – Hymn to the sea

Будет глупо, если я скажу, что увидел собственную смерть до того момента, как осознал, — жизнь остановилась. Но это так и я не имею права лукавить; мало того, я даже не сумею сделать это.

Я рос в достаточно спокойной семье; типичной американской семье, где родители каждый божий день проводили на работе за письменным столом, лишь изредка вспоминая о родных детях, взглянув на среднюю по размерам фотографию, расположившуюся напротив.

Мне постоянно не хватало внимания; нет, не подумайте, что дело только в родителях. Они не любили меня, постоянно обзывали, пинали, когда так сильно было нужно, унижали перед самыми популярными девочками нашей школы и дразнили, называя обузой.

Вы спросите, за что я получал такое вознаграждение? Знаете, иногда бывают такие непереносимые моменты в жизни, что просто не понимаешь, как жить дальше. Так вот; я до сих пор ищу ответ на этот душераздирающий и мучащий вопрос. Где бы я ни был, кем бы я не был, я всегда помню те ужасные минуты, прорывающиеся сквозь сердце на протяжении пяти лет. Иногда я плачу по ночам, когда никто не слышит, чтобы хоть как-то суметь помочь себе, отпуская наружу скрытые тайны.

Когда моей старшей сестре позвонили из университета и сказали, что она может собираться и переезжать туда, она поцеловала меня в лоб перед тем, как я начал плакать. Рут всегда будто бы чувствовала всю боль за меня. Её голос был похож на перешёптывание ангелов.

— Лиам, ты же мой младший брат, — она обхватила меня рукой за затылок и дрожащим, не своим голосом, продолжила: — Ты справишься со всеми трудностями. Я клянусь тебе, что через несколько лет, мы будем вместе с тобой, сидя перед камином, вспоминать все старые обиды с улыбкой на лице. Люди просто не понимают тебя. Они не в состоянии заглянуть человеку в душу перед тем, как оскорбить его с ног до головы за внешний облик.

Она уехала, оставив меня одного; одного в этом страшном мире.

Родителям было, конечно, до меня дело, но мне не хватало этого внимания. За двадцать четыре часа в сутки я слышал, как минимум, пять слов в свой адрес от мамы, а папа, — вовсе позабыл про моё существование. Именно в тот день, когда я понял, что терпеть невозможно, а внутренние силы потеряны на самосовершенствование, я зашел в тот чат, надеясь, что хотя бы там смогу найти друга. Регистрационная анкета состояла из легких вопросов, но я запнулся, когда попросили указать свой возраст. Шестнадцатилетнему подростку было слишком сложно найти понимание среди окружающих, и я соврал; нагло и не краснея, сделав себя на два года старше.

Изо дня в день, из недели в неделю, я, стараясь не слушать оскорбления в школе, хватал свой портфель после семи уроков и бежал домой, словно сумасшедший, лишь чтобы найти друга в интернете. Ко мне добавлялись разные люди, обсуждая ту или иную тему, но все бросали меня даже там, ища более приятного для них человека, нежели меня.

Однажды, дав себе точную позицию, что одиночество в этой жизни мне обеспечено, а кроме родной сестры, бросившей меня, никого не осталось, я открыл страницу своего профиля и, отыскав глазами кнопку удаления, навел на неё курсором мышки, как вдруг, совсем неожиданно, внезапно и, как бы это глупо не звучало, сказочно, в правом нижнем углу высветилась табличка, передающая текст, до сих пор сохранившейся в моей памяти:

«Zajman216 хочет внести вас в список своих контактов».

Небывалое счастье накрыло меня с головой, вознося к небесам, и я согласился, кликнув на нужную кнопку; но я не имел понятия, с кем связываюсь и на что подписываю свою никчемную жизнь.

Всё началось с обыденного общения, где неизвестный человек спрашивал у другого неизвестного человека, как его зовут, сколько ему лет и чем он увлекается. Я написал и высказал всё, что так требовалось, но он, отвечая чуть ли не за секунду, писал вкрадчиво и скрыто, будто кто-то мешал ему печатать или не давал покоя.

Вскоре, я забыл обо всех моралях, которые только могли встретиться мне в виртуальном мире. Вновь появилась несбыточная связь, позволившая ухватиться за неё руками, направляясь следом. Школа, некогда ставшая адом, превышала к себе всё больше и больше ненавистных баллов, не давая мне целиком насытиться общением с анонимом, которого я привык так называть.

Мы говори абсолютно обо всём. К примеру, как он желает попасть на концерт любимой рок-группы; или как я стремлюсь показать себя миру, но не имею никакого представления о выполнении этой мечты. Зейн, как выяснилось позже, его звали именно так; вызвался помочь мне и отомстить каждому однокласснику сполна. Я отказался, расплывшись перед экраном макБука в бесконечной улыбке. Было приятно знать, что кто-то желает постоять за тебя, потому что ты не можешь позволить сделать себе это сам.

Мы общались медлительно, не торопя друг друга и не вмешиваясь в личную жизнь. Разговоры сами сводили счеты, когда им требовалось. На третьем месяце общения, в начале января, я узнал, что моему лучшему другу, который успел мне стать именно таковым, исполнилось двадцать шесть. Первые десять минут после этого сообщения, где он сознался в своем возрасте, я прибывал в наступившем шоке, зацепившем меня. Я понимал, что было бы неразумно продолжать общение с человеком, который старше тебя и с которым, после такого признания, все общие темы для разговора исчерпались; но я, включив упрямую черту своего характера, написал, что всё нормально и я рад обзавестись опытным другом, помогающим мне в выборе какого-либо поступка с точки зрелой методики.

Ещё через месяц, — Зейн попросил меня скинуть ему фотографию. Желательно, чтобы хорошо было видно лицо, что я, по доброте своей душевной, сделал. Он восхищался моей красотой, говорил, как красив мой внутренний мир, и как легко его можно увидеть, лишь по одной фотографии, а я верил, безумно мучая себя догадками, реален ли он так же, как я и не сидит ли по ту сторону монитора маньяк, желающий убить меня самым отвратительным способом.

Я представлял его по-своему, строя в голове вымышленного персонажа. Так, как с ним было легко говорить на любые темы, я сделал его безумно добрым в жизни, приятным на внешность; да что там, слишком красивым для меня. Немыслимо, неответственно, но так тягостно и таинственно, что за три месяца, подаренных мне самим Богом, я нашел любимого человека, которого никогда не видел, чей голос никогда не слышал, и кого никогда не любил так сильно до этого.

На четвертый месяц знакомства он написал мне свой номер телефона, на который, под пристальный взгляд самого себя в зеркале, я так долго решался позвонить. Первые гудки были для меня нечто страшным, могущественным, смелым поступком в жизни; а его голос, прозвучавший из динамика телефона, стал глотком свежего воздуха, так сильно необходимого на всём прошлом пути.

Иногда мне казалось, что он всегда брал трубку спросонья, потому что его голос, охрипший и до дрожи сексуальный, побуждал во мне что-то новое; то, что мне самому никогда не получалось открыть в себе.

На пятый месяц, — я, умоляя его долгое время, получил полное согласие на фотографию, которую увидел через такое огромное количество времени. Темные волосы, карие огненные глаза, прямой длинный нос, щетина, татуировки, выглядывающие из-под майки и прекрасные скулы, сводящие меня с ума. Он был воплощением самой богини красоты; её давней мечтой об идеальном человеке.

Он всегда был самоуверенным, прямолинейным, жестким, но в общении именно со мной, оставался добрым, не теряя тонкую грань самоконтроля. И именно эти качества в его характере, которого я ещё совсем не знал, заставили Зейна решиться и позвать меня на встречу в торговом центре, куда я всегда боялся соваться в одиночку. Он обещал защищать меня; всегда.

Two.

Я завидую людям, чьи воспоминания, как чистое зимнее небо, превращают каждый день в забавное приключение. Мои же глубокие познания о трудном прошлом, утяжеляют, заставляют внутренний крик просыпаться в самый неподходящий момент и затруднять самому себе жизнь.

Я так сильно волновался, переживал, молил Бога, чтобы всё прошло хорошо, и чтобы я ему понравился, как не нравился никому до этого. Может, это были реальные силы свыше, которые услышали тонкий голосок того паренька, просившего довольно-таки много на этом свете.

Встав с самого утра пораньше, когда стрелка часов ели достигала показатель шести, я отправился в душ. Хотелось выглядеть на удивление бодрым и собранным. Гладильная доска не хотела разбираться, заставляя мои нервы закипать от перенапряжения; но всё же, могущественный Лиам сумел сделать это; нормально погладить рубашку, брюки, пиджак. Я собрался на удивление быстро, одевшись, как следует. Перед тем, как выйти из дома, я посмотрел на свое отражение в зеркале, висевшем в коридоре. И то, что я увидел, было действительно странно. Тот же парень, те же взгляды на жизнь, даже та же одежда и прическа; но душа. Она… будто бы поменяла свою тактику. Впервые за шестнадцать лет своей жизни я смог разглядеть в себе красоту. Оголив безупречные белоснежные зубы в жалком подобии счастливой улыбки, я выскочил на крыльцо, с силой захлопнув входную дверь, а ключи, которые, как и следовало, положил под коврик.

Волосы неопрятно спадали на лоб, попадая в глаза, что слишком сильно мешало мне. В течение трех минут я поправлял непослушные локоны около сорока раз, стараясь показать хорошее впечатление, но его так и не было. Ноги ходили ходуном, пальцы рук немели, а все слова, приготовленные в моей голове заранее, испарялись, словно пар из чайника. Я мимолетно взглянул на наручные часы, надетые на левой руке. Он опаздывал на двадцать минут, и я решил уйти; просто уйти.

— Лиам, — прохрипел чей-то голос, когда я поднялся с деревянной скамьи, стоявшей рядом с маленьким магазинчиком, где обычно папа покупал для мамы цветы. Я не откликнулся, даже не повернулся, посчитав, что сказанное обращено к кому-то другому. — Ли, — прошептал голос, остановив меня после нескольких сделанных шагов. Я повернул голову на несколько градусов вправо, опустив взгляд вниз, но потом, скопив в себе всю отвагу, повернулся целиком, раскрыв от удивления глаза.

Вы, наверное, не поймете, почему мне было так страшно. Я боялся, что придет кто-нибудь другой, а не тот Зейн, которого я видел и в которого я безоговорочно успел влюбиться. Но передо мной стоял именно он; человек, подаривший мне несокрушимую веру в себя. Темно-синие джинсы, белая футболка, черная кожаная куртка и бежевые кроссовки. Он не был похож на парня, просиживающего целые дни в интернете; хотя, по-другому быть не могло. Внутри всё стыло от ужаса. Именно такое чувство порождал он. Хотелось провалиться по землю, сгореть до тола, но лишь бы не стоять перед ним, выглядев настоящим неудачником.

— Зейн, — он смотрел на меня потерянным, гневным, ужасающим и долгим взглядом. Мне стало обидно; обидно за себя. В который раз я не смог оправдать чьи-то надежды, а моя вера в себя, теряясь, звала на помощь, но никого не было рядом. — Всё, — я ненавидел себя даже за дрожь в голосе. Развернувшись на твердой подошве кед и, поправив спадающий с плеча рюкзак, я направился подальше от этой лавки, этого магазинчика, этих фантазий, переполненных прекрасным.

— Подожди, — крепкая рука Зейна вцепилась в мое плечо и развернула лицом к себе, заглядывая в мои полные сумасшествия глаза. — Ты боишься меня? — он старался говорить как можно более дружелюбно, смягчая тон, но мой небывалый страх отказывался покидать подсознание.

— Нет, — быстро промямлил я, неловко переминаясь с одной ноги на другую. — С чего мне тебя бояться? — человека будто бы что-то изменило. Он опустил руку, оставив её на попечение воздуху, и улыбнулся, продолжая смотреть мне в глаза. Это была первая неуловимая связь между нами.

Мне было непривычно находиться рядом с ним. Дело не в том, что страшно, а в том, что общаться с кем-то в интернете, в будущем, перебрасывая диалоги в реальность, слишком неестественно.

У нас с ним всё складывалось иначе. Зейн оказался довольно разговорчивым молодым человеком. Он рассказал мне о своей учебе и как впустую потратил пять лет жизни, так и не получив диплом, потому что последние годы давались сложно. Как оказалось, у него в семье случилась какая-то катастрофа, а когда я спросил о ней, решив уточнить, он покачал головой, виновато пожав плечами. Это был ответ. Он не хотел вмешивать меня в свои дела.

Со стороны, — это выглядело весьма забавно; я так считаю. Я понимал, что смотрю на него глазами полными любви, а он, то и дело шутя, отворачивался от моего взгляда, на секунды затихая, будто бы чувствуя, как моё сердце трещит пополам от попыток показать истину.

Я никогда не устану повторять, что воспоминания об этом человеке будут делать мою жизнь не такой сухой, какой она является. Он солнце, луч надежды в темном коридоре. Зейн одновременно самое наилучшее, что случалось со мной когда-либо; но и самое худшее, разрушившее мои детские фантазии. Я бы не стал тем, кем являюсь сейчас, если бы тогда в интернете со мной начал общаться кто-нибудь другой.

Самым сложным для меня, пожалуй, тогда было только признание в возрасте. Я не умел хранить тайны, врать и делать что-то для личного блага; но почему-то промолчал, когда он уточнил, спросив, действительно ли мне восемнадцать лет. Я кивнул головой, слегка улыбнувшись; а внутри выл от боли, ибо невозможно притворяться тем, кем ты не можешь стать.

Когда время достигало шести вечера, а мы шли вдоль улицы, где располагался мой дом, Зейну кто-то позвонил и он, попросив у меня прощения, отошел на расстояние вытянутой руки, чтобы обговорить. Я смотрел на выражение его лица, замечая, как быстро оно меняется. Если бы я мог знать тогда, с кем он разговаривал и что обсуждал, я бы, не оглядываясь, помчался прочь, ища спасения.

Я протянул ему руку, чтобы попрощаться, а он, поддавшись вперед, обнял меня, притягивая за плечи к себе. Это было воистину нереальное ощущение, словно все понятия о Земле и нормальных моральных принципах исчерпались одним днем. Впервые с отъезда сестры в университет я смог почувствовать новую привязанность. Оглянувшись назад, когда ключи были высвобождены из-под коврика, я понял, что всё это время, пока я радовался, он смотрел на меня, стоя неподалеку. Я ещё раз на прощание помахал рукой и, открыв дверь, ввалился в дом, чуть ли не теряя сознание от наболевшего.

— У меня возник один вопрос, — тихо говорит парень, перестав чиркать в своем блокноте. — Всё это так запутано, что я не могу молча слушать, потому что мои слова, хранившиеся внутри, вырываются наружу, — я киваю, откидываясь на кожаную спинку стула, давая разрешение на дополнительные вопросы. — Лиам, вы буквально несколько минут назад заявили, что если бы знали обо всех намерениях Зейна, моментально сбежали, стараясь никогда не встречать его; но, а как же любовь, которую вы чувствовали к нему, непосредственно, как к человеку, научившему вас таким количествам замечательных вещей, как, возьмем, ту же игру в гольф?

— Играть в гольф я научился намного позже, — замечаю я, и мы оба начинаем смеяться. — Это трудно объяснить, но я постараюсь. Страх, включая в себя множество разновидностей, куда сильнее любви, поверьте мне. Порой я думаю, что, сбежав от него тогда, я бы сейчас не сидел тут, напротив вас, рассказывая вам удивительные приключения своей жизни, начавшийся с нелепого знакомства в интернете, — я пропускаю сквозь пальцы волосы, вспоминая, как любил это делать он.

— Я не уйду отсюда, пока не услышу историю до конца, — бормочет он, недовольно складывая руки на груди.

— Вас никто не отпустит.

Он повторно смеется, снимая колпачок с ручки.

— Продолжим?

— Продолжим, — охотно соглашаюсь я.

Three.

На следующий день после того, как прошла моя встреча с Зейном, я возвращался со школы, а мои одноклассники, ожидающие именно меня у ворот школы, сидели на капоте машины Брэда, являющегося капитаном школьной футбольной команды. Я сразу дал себе понять, кого они так долго ждали. Опустив взгляд на черные мысы своих кед и, слегка отдернув задравшуюся ветровку, я хотел обойти препятствия стороной, но один из них остановил меня, схватив за плечо.

— Далеко собрался? — грубым голосом спросил Макензи, лучший друг Брэда, как бы невзначай дернув меня с бешеной силой за руку, доставляя боль. — Мы так и думали, что ты никогда не научишься постоять за себя, Пейн, — они начали смеяться, а тот, что стоял напротив меня, закинул голову назад, показывая мне, как сильна его насмешка.

— Я могу научить тебя, — отозвался Брэд, слезая с капота машины, привлекая к себе моё внимание. Он медленно задрал манжеты белой рубашки и, посмотрев в сторону, где сидели мои одноклассницы, подмигнул Арлен, самой красивой девушке нашей школы; она посмеялась, крикнув ему вслед слова удачи, а мне послала лишь ненавистный взгляд, за который позже пришлось отплатить. — Ты ей нравишься, — усмехнувшись, прошептал парень, дергая меня за волосы, наклоняя голову. — Ты, чёрт подери, нравишься моей девушке, — прокричал он, с размаха ударив меня в нос.

Я упал на асфальт, но не успел закрыть лицо руками, как чья-то нога нанесла второй удар в область носа. Посмотрев на свои руки, я увидел ужас, какой не мог видеть до этого; на них была кровь; так много крови. Они начали громко смеяться, оскорбляя меня так, как было возможно, а я, чувствуя себя слизняком, лежал на твердой поверхности, получая побои.

Откидывая блокнот и ручку в сторону, он вскакивает с места, устремляясь к окну.

— Всё в порядке? — хриплым голосом спрашиваю я, следя за его реакцией.

— Насколько нужно потерять хоть какую-то малейшую каплю человечности в себе, чтобы… — он замолкает, засовывая руки в карманы серых брюк, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Мне очень жаль, Лиам, — он поворачивается ко мне лицом, а я мимолетно вижу в его глазах настороженность и боль, принесенную моим рассказом.

— Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее*, — легко отвечаю я, надеясь унять в нем эмоции.

Пока я подвергался насилию со стороны своих же друзей; единственный человек, полюбивший меня таким, каким я являлся, звонил на мой мобильный около пятнадцати раз, ожидая на крыльце дома, моего прихода со школы; но я не мог ответить или подать сигнала о помощи, так как голова отказывалась работать после такого обширного количество полученных травм.

Они закончили примерно через десять минут, оставив меня одного, лежащего в полном одиночестве посреди дороги, по-прежнему, закрывая руками лицо, панически боясь вновь получить удары. Я переставал чувствовать ноги, а потом онемели кончики окровавленных пальцев на руках. Слезы самостоятельно лились по моим щекам, а я не мог прекратить плакать, потому что это было выше моих сил.

Где-то послышались шорохи и чьё-то напряженное дыхание, прерванное мужским криком:

— Лиам, — я уже слышал этот голос раньше и не один раз; но именно тогда, он звучал по-другому. Мужские ладони накрыли моё лицо, а глаза распахнулись, взирая перед собой образ, полюбившийся за такое длинное время. — Я-я-я вызову скорою, — заикаясь, шептал Зейн, одной рукой доставая из кармана куртки телефон, который то и дело выпадал из его рук. — Подожди, пожалуйста, — отрывисто произносил он, хотя его голос не был спокоен; он, буквально, всё также кричал, не унимаясь на месте.

Последнее, что я помнил, перед тем, как мои глаза закрылись, это как Зейн, положив мою голову к себе на колени так, чтобы смотреть в глаза, давая себе признак, что я жив, смотрел на меня таким взглядом; взглядом, наполненным местью и ненавистью в сторону окружающих.

Я сидел у него на руках, безжизненным взглядом всматриваясь в его шею, а когда мои глаза соскользнули ниже, я заметил две татуировки, выглядывающие из-за куртки. Кажется, это были крылья, но я не мог подробно разглядеть их, потому что моих сил не хватало даже для того, чтобы подняться на ноги. Чей-то грубый голос разрушил тихую атмосферу, чётко проговорив:

— Кем вы ему приходитесь?

— Двоюродным братом, — соврал Зейн, а я слабо улыбнулся, насколько это позволяли сделать мои силы.

— Хорошо, — тихо ответил доктор, как я понял, достав какие-то бумаги из своей папки. — В частности, пострадали только внутренние органы, но не стоит переживать; залатаем мы вашего братца, — по интонации голоса можно было предположить, что он улыбается. — Сломан нос и… — он сделал короткую паузу, которая позволила войти в шок; я ужасно боялся того, что могло скрываться за ней. — Некоторое время ему придется помучиться с передвижением. Ноги получили массовое воздействие и обратили на себя практически всё внимание. Вашему брату просто повезло, некоторые остаются инвалидами на всю жизнь после такого огромного количества ударов в область живот, ребер и головного мозга. Ну что же, до встречи, Лиам, — проговорил он придушенным шепотом и, похлопав меня по плечу, двинулся вдоль по коридору.

Я пропустил его слова мимо ушей и уставился на Зейна, смотревшего вслед уходящему доктору.

— Я им отомщу, — хмуро сказал он в наступившей тишине.

— Ни к чему, — бесстрастно заметил я, складывая голову ему на грудь. — У меня такое чувство, будто бы я перестал быть собой, а время застыло, приглашая меня туда, откуда я никогда не вернусь.

— Такое говорят только глупцы, — он подчеркнул последнее слово, гневно посмотрев на меня.

— Значит, я глупец.

Он принялся смеяться; должно быть, ему было просто смешно над моими словами, но когда он замолк, внимательно вглядываясь в мои глаза; время окончательно перестало существовать, клянусь.

Вечером, приехав домой к семи часам, я наткнулся на записку, оставленную родителями на кухне. Там говорилось, что они ненадолго покидают Детройт по важным делам; я тогда обрадовался отъезду; первый раз в жизни. Обычно, я, не переставая, искал повод, начиная винить во всём себя, будто бы родители не желали проводить со мной время. Тётя Райли, которую я знал с самого детства, и которая являлась нашей соседкой, согласилась навещать меня два раза в неделю, дабы, тем самым, проверять, в порядке я и на месте ли дом. Наверное, только потому, что я был спокойным ребенком, родители оставили меня одного, не боясь, что я могу наделать большое количество неисправимых поступков.

С трудом приняв душ и переодевшись в одежду для сна, я сидел на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж и, смотря в экран собственного телефона, пытался написать сообщение, унимая ужасную боль в пальцах. Не помню точно, сколько бессмысленных слов было отправлено в ту ночь на мобильный Зейна; весь толк испарился, когда, спустя тридцать минут, после последней отправленной смс, он не ответил.

Зейн, ответить мне, прошу тебя.

Где ты?

Позвони мне.

Я в гневе тыкал на кнопки блэкберри, осознавая, что ответа так и не получу, как бы не старался.

Откинув телефон в сторону, я вскочил на ноги, разворачиваясь и, скапливая в себе душевную боль, полученную вовсе не после побоев, со злостью перепрыгнул ступеньку, надумав идти спать. В коленях что-то затрещало, а ноги подкосились, и я упал назад, скатываясь по лестнице. Расстояние было небольшое, примерно, полметра. Я, второй раз за тот чёртов день, лежал на твердом полу, только уже в собственном доме и плакал; хоть это был вовсе не плачь, а самый настоящий гортанный рёв. Я начал кричать, стуча кулаками по деревянной поверхности, вызывая себя же на подмогу. Тело болело так, что я не мог говорить, а глаза, наполненные слезами, смотрели высоко в потолок, унимая несбыточную тоску в сердце.

Я неохотно перевел взгляд в сторону и увидел телефон, лежащий рядом. Протянув руку, я схватил его, поднося к лицу. Время чуть зашло за двенадцатый час ночи, а на мой номер не пришло хотя бы одно сообщение от него. Я положил мобильный рядом с собой и закрыл глаза, засыпая на холодном полу, чувствуя себя, повторно, маленьким, обиженным мальчиком, грезящим, чтобы рядом оказалась мама, которая смогла бы пригреть, прошептать слова отваги и поцеловать в лоб, желая сладких снов. Но ничего этого у меня не было.

* — Цитата принадлежит Ф.Ницше

Four.

— Сейчас я понимаю, сколько всего сделал в прошлом, но уже поздно; слишком поздно, — внезапно мой страх внутри меня увеличивается, овладевая каждой частичкой тела. — Помню свои слова о том, какой я глупец и сердце подсказывает, что я никогда не смогу простить себя и проститься со старым.

— Любовь чудеса, но она бесстрашна и слепа, — отрывисто произносит он и я, отрывая взгляд от своих рук, изумленно смотрю на него. — Да, вы полюбили друг друга, но, Лиам, не стоит винить себя в том, на что осмелилось позариться ваше сердце, — его слова вгоняют меня в небывалую краску, потому что я слышу в них долю чудовищной правды. — Мы действительно не выбираем, в кого влюбляемся; будь это страшный человек или же наоборот; умный или не очень; добрый или злой. Лиам, — он наклоняется вперед, не отрывая от меня глаз. — Это жизнь и она дана нам для того, чтобы мы делали поступки, за которые будем винить себя всё оставшееся время, лишь для благополучного будущего следующего поколения.

— Вы хотите сказать, что я прожил те ужасные мгновения специально в пользу для кого-то? — шепчу я на исходе дыхания.

Он тяжело вздыхает, опускаясь на спинку стула.

— С точки психологического видения, да. Но, прошу вас заметить, что абсолютно каждому человеку, проживающему на нашей планете, нужно пройти через своеобразный ад, дабы получить от жизни хоть что-то, делающее нас счастливыми, — я медленно киваю, а его лицо делается настороженным. — Ваша история, словно побуждение новых чувств, просыпающихся во мне. Вы постоянно оглядываетесь назад, вспоминая те, по вашим словам, ужасные дни, но, неужели, вы никогда не обдумывали, что это чудесное время? Посмотрите, кого оно из вас сделало, — он окидывает взглядом комнату и более спокойным голосом произносит: — Любой человек мечтает оказаться на вашем месте; даже тот, у которого самое счастливое прошлое, — я смотрю на него из-под опущенных ресниц и вижу полное раскаяние; меня будто бы пронзает кинжалом; ранит в самое сердце, и я вникаю в каждое, сказанное им слово.

Я проснулся в холоде и, сперва, не понял, где нахожусь; но когда нечаянно задел рукой, примостивший рядом телефон понял, что у себя дома. В неописуемой надежде я проверил мобильный ещё около десяти раз, обдумав каждый вчерашний момент. Наверное, он просто не хотел больше иметь дело с человеком, говорящим нелепые глупости и, делающим идиотские поступки.

Мой желудок разрывался от желания получить хотя бы крошку чего-либо, но холодильник пустовал и мне, скопив в себе все острые подавления боли, пришлось одеться и отправиться в ближайший магазин, находившийся на соседней улице. У него было множество удивительных плюсов, и одним из таких числился тот, что там работала тётушка Энни, мамина дальняя родственница. Он был небольшим по размерам, но вместительным и полезным. Я часто навещал его, возвращаясь со школы или же спеша на ближайший поезд, когда требовалось встретить с учебы сестру. Там всегда вкусно пахло, а атмосфера была домашней и уютной.

Когда я зашел в магазин, а тётя Энни, стоя у кассы, увидела, что это был именно я, попросила главную помощницу на время заменить её и рванула ко мне, пересекая целый зал. Она повисла у меня на шее, заставляя наклониться вперед, потому что её рост не превышал метра шестидесяти и проводить подобные, по её словам, ритуалы, было не совсем удобно. Я поёжился, прошипев что-то сквозь зубы, а Энни моментально отреагировала, отскочив назад.

— Боже, милый, что с тобой случилось? — я заглянул ей в глаза, по-прежнему продолжая молчать. — Пошли, я приготовила для тебя сюрприз, — пожалуй, это было именно то, за что я так сильно любил эту женщину. Она никогда не вмешивалась в мои дела; не говорила, как нужно делать и не ругала меня по пустякам, следуя за родителями.

У нас, на тот момент, оставалось мало родственников, и тётя Энни получила огромную привязанность; не от всех членов семьи, а от меня лично. Я безумно сильно любил эту женщину, боготворил и готов был свернуть горы, только чтобы она улыбалась и ощущала себя счастливой.

Время шло на удивление быстро, и я не заметил, как много минут провел рядом с ней, стоя около одного из нескольких прилавков. А когда я выходил из магазина, держа в руках два переполненных пакета с продуктами, она остановила меня, окликнув по имени.

— Они не замечают того, какой ты особенный, — в глазах отпечаталось появление слез и я, аккуратно поставив пакеты около двери, набросился на неё, обнимая за плечи и безмолвно вдыхая аромат женских духов, напоминающих мне далекое детство.

Я стремительно шел по улице, делая иногда остановки, чтобы дать себе отдохнуть. В школу мне было разрешено не ходить, потому что там действовала бы ещё большая нагрузка; но я понимал, что дело вовсе не в ней. Брэд обязательно добил меня, натравив ещё нескольких своих друзей.

— Лиам, — прошептал удивленный женский голос, и я развернулся назад, морща лицо от боли. — Прости его за вчерашнее, он хорошо поплатился, — Арлен, нервничая, покусывала губы, перебирая пальцами розовую блузку, торчащую из-за куртки.

— О чём ты? — покачивая головой, ответил я.

— Сегодня в полшестого утра его доставили в городскую больницу с многочисленными ранениями, — я изогнул бровь, давая понять, что не могу разобраться в её словах. — Его пырнули ножом, когда он возвращался в позднее время от меня. Слишком большая потеря крови. Макензи тоже досталось, правда, мягче. Сломан нос и вывихнута правая рука, — почти прошептала она, а я, закрыв глаза, сделал несколько глубоких вдохов, приводя состояние в привычное. – Извини, мне пора, — закончила девушка, обходя меня стороной.

Я двигался по знакомому двору с пакетами в руках, забыв про боль; забыв про всё, что окружало меня. В голове был образ Зейна, его слова в больнице и то, с каким энтузиазмом он рвался отомстить за меня. С одной стороны, как бы эгоистично и неправильно это не звучало, я был рад, что за меня постояли; а с другой, сама мысль, дающая мне очевидные намерения для опасности, стоящей между мной и ним, рушила все чувства. Мне стало небывало страшно за себя и своё окружение. Я связался с человеком, которого не знал, чёрт подери.

Пнув под ногами маленький камень, отлетевший на далекое расстояние, я засмеялся, задумавшись наконец-таки о других вещах, как вдруг, появившись неоткуда, впрочем, как всегда, впереди меня показался чей-то силуэт, на который я боялся посмотреть целиком.

— Тебе нельзя подвергать ноги нагрузке, — промолвил Зейн, дернув за ручку калитку, пропуская меня. Я замешкался, не зная, куда поставить пакеты, а он, заметив это, ухмыльнулся, вынимая их у меня из рук. Краем глаза я смог увидеть его недовольство и второе, некое двоякое чувство. — Почему ты со мной не разговариваешь? — я вновь промолчал, доставая из кармана спортивных штанов ключи от входной двери. На обдумывание его слов у меня уходили минуты, а он, наверняка, считал, что я просто не желаю отвечать. — Ли, — громко отозвался он и я выронил связку ключей, неуклюже нагибаясь вниз, чтобы поднять их. — Если ты не скажешь мне, в чём дело, я очень сильно разозлюсь, что будет здесь вовсе ненужно.

В голове моментально образовался план побега, но было то, что мешало осуществить его. Я не знал, куда бежать.

— Несколько минут назад я встретил Арлен, и она рассказала мне не совсем приятные вести, — медленно ответил я, а его лицо мгновенно сменилось, неистово пугая меня.

Я видел, как он начал психовать, но не подавал знака.

— И что ты собираешься делать? — ответил Зейн настороженно, стараясь не давать в голосе особых нот, подсказывающих волнение. — Ты-ы-ы, — он заикнулся, как в прошлый раз, только тогда я слышал всё по-другому.

Вероятно, он хотел заметить и спросить меня, буду ли я продолжать с ним общение после такого нелепого случая, который приключился с нами. Я долго обдумывал, искал какие-то подсказки в собственной душе, но ничего не было; пустота. Я кивнул головой, а его глаза поблекли, теряя прежние силы. И именно эти глаза; этот взгляд; заставили меня подумать о другом.

— Постараемся пережить это вместе, — ответил я, шикнув, когда открылась дверь, задевая моё плечо. — Зайдешь? — решительно спросил я, а он, сжав пакеты в руках, чуть заметно улыбнулся, проскальзывая внутрь дома.

Ближе к вечеру мы, удобно устроившись на моем диване в гостиной, смотрели какой-то триллер, где главная героиня познакомилась с парнем, в которого влюбилась, но тот оказался вовсе не тем, кем являлся и под конец фильма пришел убивать её семью, потому что те не разрешали им быть вместе. Я должен был бояться всего этого, но сам наблюдал за реакцией Зейна, на груди которого лежал. Моментами он становился злым, хмурым, а потом на лице возникала улыбка; должно быть, когда он вспоминал, что рядом лежу я.

Я нашел своего спасителя, который готов был защищать меня годами, и это создавало новое чувство; чувство обогащения и трепета в сердце. Он, перед самым концом фильма и перед тем, как я заснул в его объятиях, прошептал, что никогда не осмелится тронуть меня, хотя бы задеть пальцем. В голове мысли собрались в едино, найдя своё место, а я, со счастливой улыбкой на лице, уткнулся ему в шею носом, закрыв глаза. Этот день одновременно стал самым ужасным, но таким прекрасным.

Five.

Сегодняшняя мысль о том, каким я был раньше, доставляет мне удовольствие и дикое желание вернуться назад, чтобы прожить те мгновения заново. Самое странное это то, что я около сотни раз пытался завести дневник или же высказывать все свои мысли, сохраняя информацию в ноутбук, но все эти методы не могли заменить общение с реальным человеком.

Что касается моей любви к этому человеку? Я буду эгоистом, если скажу, что его никогда, и никто не смог бы любить так, как любил я, но это правда. Я питал к этому парню всё, что было возможно; обиду, горечь, чудовищную любовь и мучащую ревность. Иногда мне казалось, что в то время, пока его не было рядом со мной, он находился в окружении другого человека, составившего мне замену.

Я готов был плакать по ночам; кричать, дергая себя за волосы, неистово тонув в собственных желаниях быть всегда с ним. От маленького Лиама, который не умел постоять за себя перед одноклассниками, не осталось единого следа. Я тогда здорово похудел, а тётя Энни, встретившая меня однажды после школы, сказала, невольно улыбнувшись, что, должно быть, дело в любви. Отмахнувшись рукой и засмеявшись, я сумел заверить её в неверности этих слов, но, кажется, она не послушала меня, сделав обратный вид.

Одноклассники, в первый день, когда я пришел в школу после того случая, смотрели на меня с испугом, каждый раз оглядываясь. Я сидел в столовой за крайним столиком, где, как было принято, могли садиться только лузеры. Ко мне подошли два каких-то парня, которых я никогда не видел до этого, и спросили, свободны ли места, на что я кивнул головой, приглашая их.

Некоторые понимают, как неравнодушно они относятся к своей жизни, к примеру, после трагических последствий в семье; потери близкого человека, а я смог разобрать это в своей голове только после встречи с Зейном. Я просыпался утром с мыслью, что нужно ценить каждый прожитый час, каждую минуту и секунду рядом с ним; ведь всё, чёрт подери, в этом мире невечное. А мысль, включающая в себя наше расставание, — ранила меня в самую душу. Я всю жизнь считал и продолжаю считать, что главное, составляющее нас, не сердце, а душа.

Время летело так быстро, схватив меня в один момент за руку, приглашая в странствующее приключение по миру. Единственный, кто мешал целиком окунуться в этот волшебный мир, — пакистанец, всё время появляющийся на моем пути.

Я ненавидел каждое празднование своего дня рождения. Ответ на вопрос, касающийся этой темы, был слишком прост. Родители, занятые своей работой, забыли даже про этот день, а мне оставалось отмечать его в компании сестры; но это… Всё равно, что оставить от человека лишь оболочку, забрав душу. Мне не хватало их. Но семнадцатый день рождения, конечно же, оставил от себя след в сердце. До сих пор помню, как был счастлив, когда, выйдя на лужайку, увидел Зейна, стоявшего рядом со своей машиной. Он выглядел безупречно, а его глаза лучились всеми цветами радуги. На нём был темно-бардовый костюм, черная заправленная рубашка и, кажется, черный галстук, который я никак не мог разглядеть. Я кинулся ему в объятия, позабыв о том, что кто-нибудь из соседей, заметив нас, сразу же нажаловались бы родителям. Хотелось выкинуть все принципы, став самым настоящим счастливым человеком, хотя бы на один день.

Знаете, что он сделал в этот день? Он воплотил мою мечту; заставил весь мир крутиться вокруг меня. И как бы люди не отвергали этот факт, что каждый; абсолютно каждый человек мечтает стать той далекой звездой, горящий каждый божий день на небе, именно в свое день рождение. Это правда, хранимая веками.

Наверное, я решился на тот неосмысленный поступок только потому, что безумно желал этого. Как бы мне не было стыдно рассказывать, но я должен, ибо мои мысли не будут давать мне окончательного покоя. Это и вправду оказался галстук, ели заметный на черной рубашки; а позже, он был обвит вокруг моих запястий, сжимая их. Моя голова, в буквально смысле, впечатывалась в кроватную спинку. Он сжимал мои бедра длинными смуглыми пальцами, а за мной оставалась работа помогать ему, вливаясь в установленный ритм. Он делал всё медленно, растягивая удовольствие, а когда чувствовал, что я больше не могу терпеть, наклонялся вперед, слегка целуя меня в шею. Не было никаких засосов, укусов в нежные участки тела. Он обещал не обижать меня и с великим достоинством выполнял обещание.

Я понимал, делать это, было категорически нельзя, но, откинув все мысли на второй план, я, глубоко в себе, мечтал заняться этим ещё не один раз; ни с кем другим; именно с ним.

После праздника, мой прекрасный принц, как и было принято, превратился в другого человека. Нет, вовсе не в гадкого утенка; он продолжил быть тем Зейном, которого я знал до этого. Грубым, черствым, злым, эмоциональным, принимающим практически все слова близко к сердцу.

Я любил его и благодаря нему научился понимать множество вещей, за исключением того, что сейчас я отлично играю в гольф. Зейн часто твердил, что на свет он появился только ради меня. Будто бы в этом заключалась вся суть того, кто я сейчас. В его словах всегда было такое количество правды, что слушать один голос, доставляло неописуемое удовольствие.

Пришлось немало времени, чтобы утаить в себе все вопросы, рвавшиеся наружу. Откуда у него было столько денег? Что он так старательно скрывал от меня? И кем, наконец-таки, он был на самом деле? Вся суть скрывалась в нескольких вещах, которые я делал для него. Я любил Зейна таким, каким он был передо мной, а всё остальное, что он делал не в присутствии меня, могло подождать.

— Я объезжаю целый город, чтобы доехать до вас и услышать эту историю до конца, — хмыкая, проговаривает он. — Каждый день, смотря на вас, я вижу разного рода эмоции; вам всегда сложно рассказывать о прожитом и не стоит скрывать это. Но именно сегодня, вы как никогда искренно говорите обо всем, и… — он делает паузу, собираясь с мыслями. — Я чувствую, что скоро наступит конец и мне тяжело ровно так же, как и вам.

— Тяжело? — переспрашиваю я, заключая руки в замок, наклоняя голову в сторону.

— Нам всем невыносимо тяжко прощаться с книгами, которые мы вот-вот прочли; с фильмами, просмотренными в прошлые выходные; с людьми, ушедшими навсегда из нашей жизни; а мне больно отпускать этот рассказ хотя бы на единую секунду из своих мыслей, — он улыбается, и эта улыбка, легкая и искренняя, заставляет меня идти дальше. — У меня к вам достаточно многочисленный вопрос, даже, иными словами, просьба. Личная, — после секундной тишины добавляет он.

Я киваю, применяя свою привычку, всегда на всё отвечать одним жестом.

— У вас есть его фотография? — я молчу, закрыв глаза, но потом всё-таки открываю их, поднимаясь с кожаного кресла. — Не подумайте, что я настаиваю, — неловко бормочет он, сжимая в пальцах ручку.

— Пожалуйста, — хриплым голосом парирую я, ставя на стол перед ним серебряную рамку с фотографией, выполненную в старинном стиле с редкими расписными вырезами по бокам.

Он проводит пальцами по узорам, а его взгляд впечатывается в фотографию. Рука застывает, а лицо меняется, словно перед ним стоит призрак.

— Примерно так я его и представлял, — он направляет на меня свои томные глаза, заставляя тело покрыться множеством мурашек. — Только не говорите мне, что вы ушли от него по собственной инициативе, — с дрожью в голосе произносит он, разворачивая рамку в обратную сторону, дабы не смотреть больше на Зейна.

— Именно так, — неуверенно отвечаю я. — То, что он сделал перед тем, как проститься со мной навсегда, непростительно.

Six.

James Arthur – Impossible

Некоторые люди склоны считать, что счастье упадет с неба в их ладони сразу же, как только они забудут все свои мечты. Практически всегда, вспоминая нашу с ним встречу, я задаю себе вопрос, за что такое счастье, ставшее в один момент наказанием? За что любовь, о которой я действительно только мечтал? И почему среди такого огромного количества людей, проживающих в нашем мире, Бог выбрал именно меня, а никого другого?

Единственным человеком, знавшим всю правду тогда, стала, конечно же, Энни. Эта женщина, которая собственноручно тянула на себе троих детей, магазин, потерянного мужа и силы, потраченные на веру в то, что всё будет хорошо; она увидела нас вместе в тот момент, когда он поцеловал меня. Это случилось неожиданно, и я сам не мог ожидать такого поворота событий с его стороны, когда он, посреди той самой улицы, где находился её магазин, развернул меня за руку, целуя в губы с жесточайшей мощью. Я не мог пошевелиться, оттолкнуть его, даже промычать какие-либо слова, выражающие недовольство. Мне оставалось стоять напротив него, неловко вытягивая голову вверх. Он был немного выше меня, но когда надевал свои любимые кроссовки с огромной подошвой, становился значительно больше ростом; и мне безумно сильно нравилось это; чувствовать себя маленьким, находясь рядом с ним. Казалось, что он не мой парень или друг, а ангел хранитель, про которого рассказывала мне в детстве бабушка перед сном.

— Если тебя кто-нибудь тронет, тебе стоит только сказать мне, как от этого человека ничего не останется, — он нежно шептал мне на ухо эти слова, каждый раз повторяя, меняя только интонацию голоса и выражение лица. В основном, я слышал всё в одном и том же шипении, отразившемся в моем сердце.

Я заставляю себя забыть удивительное прикосновение его губ; аромат одеколона; фирменные слова, которые были способны украсить каждый прожитый час; смех. Именно эта черта в нем, — оказалась самой сложной, что мне пришлось пережить. Он смеялся всегда по-разному; тихо, чуть слышно, громко, но было одно, нечто постоянное. Его смех всегда оставался искренним, будто бы он вкладывал в это занятие целую душу, просясь ворваться в ваш предрассудок.

Если не считать электронных писем, мы провели в суровой реальности, плечо об плечо, ровно шесть месяцев; шесть прекрасных месяцев в моей жизни. Ну, это я так считал на тот момент. Думал, забивая себе голову, что никогда не смогу встретить такого человека; его просто не будет. Мои мысли менялись местами, воображая, что завтра я очнусь, а его не будет рядом.

Мне стало чудовищно страшно, когда он, узнав, что тётя Энни в курсе нашего романа, сказал слова, которые эхом отдались в моей голове, словно это были стены, а его голос повторялся сотню тысяч раз.

— Если она осмелится проболтаться твоим родственникам или хотя бы прикинет эту чертову идею в своей голове, я не пройду мимо этого, Лиам, — говорил он, смотря в мои глаза, стоя на максимальном расстоянии. Фонарные столбы продолжали моргать, пугая меня и внушая мне давно пройденный страх, возвращая в прошлое. Я не упускал ту возможность, что всего в нескольких шагах от этого места, находился родной дом, куда я мог добежать за две минуты, но мне категорически не разрешалось бегать, даже спустя шесть месяцев; а вторым минусом к этому, оказался Зейн, шедший всегда на первом месте. — Я убью всех, кто будет нам мешать, лишь чтобы быть рядом с тобой на протяжении всей жизни.

Глаза неприятно защипали, сердце зажгло, а в душе стало так противно за то, что я мог общаться с таким жалким, пакостливым и мерзким человеком, как он. Я возненавидел себя спустя несколько секунд, представив, что за моё вечное счастье и за беспечную любовь, пострадают близкие люди. Отец, мать, любимая сестра; тётя, которой я обещал долгую и счастливую жизнь. Они не стояли той иллюзии, появившейся в моем подсознании. Не один человек на Земле не должен платиться за наши грехи; только мы сами и чем старше становишься, тем сильнее понимаешь, как тяжело быть взрослым и решать свои проблемы в одиночку, без помощи родных.

Я отступил в сторону, встав так, что единственная лампа, освещающая нашу улицу, роняла на меня свой свет, показывая все эмоции живьем. По щекам струились слезы, глаза краснели, а ноги тряслись; чувствовать себя тем, кем ты давно перестал быть, должно быть, прекрасно, но мне никогда не узнать этого. Он протянул вперед руку, захотев дотронуться до моей щеки, смахнув слезу, а я отскочил в сторону, отворачиваясь. Всё получилось машинально; я не желал обидеть его, как поступил он.

— Подойди ближе, — он говорил тихо, почти неслышно; а его голос, включая образ, растворялся в моей голове, как самый страшный сон в мире, который можно было узреть. — Лиам, — я покачал головой и нерешительно, ставя на кон свою собственную дальнейшую жизнь, сделал два шага назад, разрушая между нами всё, что мы так долго строили.

Повисла неловкая тишина и где-то раздался свист, заставивший Зейна повернуться в другую сторону, чтобы посмотреть на происходящее, а я, не упуская ни единой секунды, кинулся бегом по той самой улице, выводившей в частный сектор, где находился мой дом. В голове крутилось такое количество всего, что я чуть не потерял сознание, но из-за этого только прибавил скорости, позабыв о боли в ногах, головокружении и его криках сзади.

— Лиам, — кричал он на всю улицу, заставляя мои слезы литься с удвоенной силой.

Я долго собирался с мыслями, прежде чем крикнуть то, что таилось в моем сердце слишком давно.

— Я тебя ненавижу, — звук ударяющейся об асфальт подошвы моих кед был намного слабее того, что продолжал оставаться позади. — Исчезни из моей жизни; исчезни, — я закрыл уши руками, в безумном темпе пробегая сквозь смазанные дома.

И только когда я добежал до калитки своего дома, осмелился оглянуться назад, всячески боясь вновь увидеть его лицо; но его не было. Я обрадовался, думая, что будет неимоверно легко забыть обо всех моментах рядом с ним; просто выбросить из головы и сжечь, как ненужный мусор.

Прошло две недели, а я лежал на своей кровати, устремив взгляд в потолок и плакал, вызывая на помощь гортанные крики, ставшие лучшими друзьями за четырнадцать дней. Никто не трогал меня; никто не подходил ко мне; никто, кроме тёти не понимал, что творится со мной.

Он навсегда покинул свой аккаунт на том сайте, отключил сим-карту и, самое главное, просто исчез из моей жизни, послушал меня в тот вечер. Я ненавидел себя, его, родственников, одноклассников, всех людей. А самое страшное то, что я и вправду не знал, кем он был; но я всей глубиной своего сердца понимал, как сильно он любил меня, заставляя ощущать привкус жизни.

— А что было потом? — спрашивает он, выдирая из своего блокнота исписанный листок.

— Другая жизнь, покупка нового ноутбука, новый номер телефона и, должно быть, новый я. Не спрашивайте, как справлялся человек, потерявший в семнадцать лет окончательный смысл жизни. Перед вами сидит живое доказательство того, что люди способны пережить любые утраты и беды, лишь бы желали этого, — я улыбаюсь, закладывая за голову руки. — За всю свою карьеру в области юриспруденции, я выиграл приблизительно сорок дел, двадцать из которых оценивались по десятибалльной шкале. Как вы считаете, кого я обязан отблагодарить? — ухмыляясь, задаю вопрос, понимая, как сейчас растерян он, во вражеских попытках найти хотя бы одно слово для продолжения разговора.

Тяжело вздыхает, направляя свой взгляд на меня, а потом заметно краснеет, постукивая пальцами по столу.

— Несомненно, именно его. Зейн, обладая черствостью, от которой он никак не мог избавиться, прошу простить за нелепое выражение, сделал из того мальчика, чью историю я только что услышал, настоящего мужчину. Вы были невероятно стеснительным ребенком, а таким, как нам с вами известно, не место в адвокатуре. Тут важна небывалая смекалка, острый ум, рассудительность в любых вещах и, с точки моего зрения, личный опыт в жизни, которого у вас больше, чем просто достаточно, — самодовольно говорит он, поднимаясь с места, начиная ходить из одного угла кабинета в другой, продолжая объяснение: — Знаете, Лиам, моя бабушка гоняет меня вот уже двадцать три года со своими словами, что я ничего не умею, ни черта не добьюсь и у меня никакого жизненного опыта, — он задумчиво склоняет голову, останавливаясь напротив меня. — Ваша история, не устану повторяться, краска в моем однообразном мире. Я слышал множество вещей, рассказов о давно прожитых временах, впрочем, не стоит удивляться, с моей должностью журналиста; но вся изюминка в том, что именно ваша история сделала меня опытным человеком, научившемся разбираться в таких сложных явлениях, как та же любовь, которую мы ждем на протяжении всей жизни. То, что вы прожили за последние пять лет, включая все страдания, причиненные уходом Зейна, я смог пережить за шесть дней, — я вижу в его глазах гордость; гордость за меня и на душе становится тепло, как не было давно.

— Вас мучает что-то ещё.

Он поднимает голову и ухмыляется травоядной улыбкой.

— Единственное, что я услышал, это сколько ему было лет, как его звали, и какой выбор одежды он предпочитал. Ну, а как же подробная информация? Вы смогли разузнать про Зейна хоть что-нибудь? — его голубые глаза сужаются, просверливая в моей голове пустую дыру.

— Со своей нынешней работой, я могу узнать всё, что захочу и я непременно нашел его, если бы имел точное понятие о том, кто он такой. Ничего; белый лист. Такого человека просто не существует на этом свете, — сухо проговариваю я.

— Такое возможно? — шепотом интересуется он.

— Естественно. Должно быть, он просто притворился, обдумав всё до мелочей, но знаете, я порой чувствую, будто бы за мной кто-то наблюдает, — начинаю смеяться, склоняя голову вниз. — Не посчитайте меня сумасшедшим, ведь я говорю только правду и ничего кроме. Я давно простил его, просто не знал, куда вылить душевный осадок, оставшийся после прожитого. Зейн, как бы его не звали на самом деле, мой ангел, охранявший меня с самого начала пути. Та фотография с ним, что стоит на подоконнике, единственная вещь, оставшаяся от него в реальности, — в кармане чувствуется вибрация и я, извинившись, достаю из брюк мобильный телефон, отклоняя вызов. — Мне пора, — с улыбкой парирую я. — Реальная жизнь зовет, — его образ смывает волной новых воспоминаний, где на каждом временном клочке располагается Дани, которая осмелилась заменить человека, ставшего смыслом для меня.

— Ваша девушка? — в его голосе чувствуется старое удивление.

— Моя жена, — он улыбается, от чего в уголках его губ появляются морщинки. Открыв дверь, ведущую из кабинета, я оглядываюсь назад, встречаясь с ним взглядом. — Спасибо, Луи, — с истинной легкостью отвечаю я, не прерывая между нами зрительный контакт.

— За что? — сжимая в руках черную сумку, шепчет он.

— За то, что подарили душе праздник, освободив меня от терзающих мыслей, — я выхожу из кабинета, закрывая за собой дверь, унося старые воспоминания глубоко под землю, навеки дав клятву, что больше никогда не посмею открыть им сердце.