Лекция: Blade 2. Drink me, eat me.

Погода неожиданно изменилась в лучшую сторону. На улице было тепло, и Одри решил прогуляться и забрести по дороге в магазин. В холодильнике было пусто, а поскольку жил Одри один, позаботиться о содержимом рефрижератора, кроме него, было некому.
Мысли о бирке по-прежнему, не давали ему покоя, а в мыслях то и дело возникал знакомый образ. Шестнадцать лет. Совсем мальчишка. По идее, в этом возрасте у многих жизнь только начинается, а у Лоуренса… Закончилась? Что толкает таких, как он, на занятие проституцией? Вряд ли это банальный интерес. Скорее всего, как и других, его затянула в свои сети жажда легкой наживы, не более того.
Сжимая в руках с продуктами, Одри перешел перекресток и тут заметил какого-то мужчину, тащившего за руку маленькую девочку. Она отчаянно сопротивлялась и пыталась вырваться, но мужчина не отпускал ребенка. В девочке Прайс без труда узнал свою соседку, Элин. Торчащие во все стороны короткие волосы, вязаная крючком беретка на голове, курносый носик и большие, круглые глазенки.
– Я сдам тебя в полицию, маленькая воровка, – решительно заявлял мужчина. – Будешь знать, как брать чужое без спроса.
– Не надо, пожалуйста.
– Сдам, сдам. Пусть это будет уроком.
– Прошу прощения, но могу ли я узнать, что произошло? – спросил Одри, подойдя ближе.
Мужчина посмотрел на него подозрительно.
– Она украла в магазине музыкальную шкатулку. Хочу отвести её в полицию, пусть родители порадуются.
– Не надо, – ответил Прайс. – Я заплачу. Сколько она стоит?
– Спасибо, мистер Прайс, – прошептала Элин.
Одри полез во внутренний карман и только тогда понял, что все его наличные деньги остались у Лоуренса. Убегая, он бросил всё мальчишке в лицо, а теперь не имел возможности расплатиться за украденную Элин вещь.
– Одну минуту. У меня нет с собой наличных денег, но, если вы принимаете карточки, то...
– Вот твои деньги, – раздался сзади уже такой привычный и такой ненавистный голос.
Одри обернулся и столкнулся лицом к лицу с насмешливым взглядом. Лоуренс улыбнулся и протянул мужчине стопку купюр, перевязанных тонкой ленточкой, словно насмехался над привычкой Одри завязывать глаза своим жертвам.
– Спасибо, ты очень мне помог, – произнес Лоуренс.
Отошел от столба, к которому прислонялся плечом, и вложил деньги в ладонь Прайса. Мужчина почувствовал, как его колотит от одного только прикосновения. Лоуренс делал вид, что ничего странного не происходит. Но для него, наверное, это и не было чем-то необычным. Привык прикасаться к другим людям, независимо от того, противны они ему или приятны. Никакой разницы. Профессия, где нет места настоящим эмоциям.
– Так сколько стоит шкатулка? – повторил вопрос Одри, обращаясь к работнику магазина.
Тот назвал цену, и Прайс, не раздумывая, заплатил за вещь. Мужчина удалился, ворча себе под нос что-то об избалованных детях, которые не умеют держать себя в руках. Привыкли всё получать, вот и воруют теперь, не думая о том, что это плохо.

* * *

Они втроём сидели на лестнице. Лоуренс, Одри и Элин. Девочка внимательно рассматривала Лоуренса, а он, не зная, как реагировать на столь пристальное внимание, чувствовал себя не в своей тарелке и даже немного смущался. Хотя ещё совсем недавно был уверен, что такое чувство, как смущение, давно позабыто и вычеркнуто из памяти.
– Ты кто? – наконец, решилась задать вопрос девочка.
– Брат вот этого мужчины, – по привычке соврал Лоуренс. – Он разве не говорил тебе?
– Нет, никогда. К тому же...
– Что?
– Вы совсем не похожи.
– У нас просто большая разница в возрасте. Он больше похож на отца, а я на мать, – продолжал виртуозно лгать мальчишка. – Вообще-то, в детстве мы с ним были очень дружны, он всегда помогал мне. Он вообще был очень умным, родители нарадоваться на него не могли. Ещё он играл в футбол, и я ходил смотреть на его игру… А потом мы потеряли друг с другом связь. Он уехал, я остался, а сейчас вот решил его найти. И нашёл.
Мальчишка запустил руку в волосы, пропуская пряди сквозь пальцы.
– Ясно, – пробормотала Элин.
Всё это время она прижимала к груди своё приобретение, словно боялось, что оно исчезнет, а сейчас поставила его на ступеньки, не зная, куда деть.
Одри внимательно слушал историю Лоуренса, стараясь понять, правду мальчишка говорит или привирает? Неужели, у него, на самом деле, есть в Лос-Анджелесе брат? Но почему тогда он смотрит на деятельность младшего сквозь пальцы? Почему не вытащит из этой трясины? Или он тоже отвернулся от брата, увидев татуировку?
– Мне пора домой, – оповестила девочка. – Только я не знаю, что делать со шкатулкой...
– Возьми себе, – улыбнулся Прайс, выпадая из мира грёз в реальность.
Элин отрицательно покачала головой.
– Не могу. Родители будут беспокоиться, откуда она у меня. А, если я скажу, что это вы её купили, мистер Прайс, они ещё сильнее забеспокоятся. Лучше пусть она останется у вас, а я буду любоваться ею всякий раз, как приду повидаться с Вальтером.
– Договорились, – ответил мужчина, пожимая хрупкую ладошку.
Девочка поправила берет, вскочила со ступенек и побежала к дому, расположенному на противоположной стороне улицы.
– И? – напряженно процедил Одри, глядя на своего собеседника.
Лоуренс закинул руки за голову и прислонился спиной к перилам. Глаза у него были закрыты, а на губах – безмятежная улыбка. Такая, на которую способны только чистые душой дети, не имеющие на себе следов грязи. Удивительно оказалось прийти к такому выводу, но иных у Прайса не наблюдалось. Возможно, улыбку спровоцировали воспоминания о брате, если он, конечно, существовал в действительности, а не был игрой воображения мальчишки.
Одри с давних пор взял за правило утверждение: не верить проституткам. Они не умеют говорить правду. Вся их жизнь – бесконечная ложь, попытка польстить тем, кто оказывается в их постели. Лживые слова, обманчивые улыбки, фальшивые стоны. И всё ради денег, денег, денег. Глупые… Совсем не понимают, что деньги не способны их освободить. Не способны подарить настоящее счастье.
– Что и?
– Долго ты собираешься тут сидеть?
Лоуренс приоткрыл один глаз и посмотрел на собеседника.
– Не хочешь побыть гостеприимным хозяином и пригласить меня к себе домой?
– Зачем?
– Просто так. Поговорить.
– Нам не о чем с тобой разговаривать.
– Ты всегда такой грустный, – протянул Лоуренс, не обращая внимания на реплики Одри. – Я давно наблюдаю за тобой. Практически с тех самых пор, как переехал в Лос-Анджелес. Случайно шел мимо школы и увидел тебя. Знаешь, ты тогда показался мне очень хорошим и добрым человеком. Я смотрел на тебя, окруженного детьми, на то, как внимательно они слушают тебя, не спорят, не шумят. Они, на самом деле, любят тебя и восхищаются тобой. И ты отвечаешь им взаимностью. Тебе нравится твоя работа. Это видно. Но в то же время… От меня не укрылась твоя улыбка. Грустная-грустная. Так не улыбаются по-настоящему счастливые люди. Так улыбаются лишь те, кто носит маску счастливого человека, а, на самом деле, глубоко несчастны. А потом я совершенно случайно узнал твою тайну, и многое встало на свои места.
Мальчишка поднялся на ноги, потянулся.
– Может, всё-таки пригласишь меня к себе домой?
– И ты не боишься? Зная, что я могу сделать, всё равно просишь провести экскурсию по моей квартире?
– Ага, – кивнул Лоуренс, поправляя браслет на руке.
И снова улыбнулся.
Одри зачарованно смотрел на мальчишку. Сейчас в нём что-то изменилось. И дело не в том, что в настоящий момент собеседник его выглядел вполне обыденно, нет, совсем нет. Сейчас он был одет так, как одевается большинство жителей Лос-Анджелеса, ничем не выделяясь из толпы. Изменения произошли именно в его взгляде. Он был не оценивающим, как обычно бывает у тех, кто предлагает продажную любовь. Скорее, нежным и каким-то… завораживающим. В какой-то момент в голову Одри закралась глупая, шальная мысль: «Может, мне не стоит убивать его?».
– Что ж, пойдём, – вздохнул мужчина.
Подхватив пакеты с продуктами, он потянул дверь, вошел внутрь. Лоуренс, как привязанный, следовал за ним, не отставая ни на шаг. Идти пришлось недолго, всего лишь на третий этаж. Мужчина открыл дверь ключом, и Лоуренс проскользнул в квартиру. Она была маленькой, и вряд ли её можно было назвать роскошной. В прихожей висела парочка курток, стояло несколько разномастных пар обуви, а ещё тут же стояла кадка с большой финиковой пальмой. Одри положил ключи на зеркало, вручил пакеты мальчишке и попросил:
– Отнеси на кухню.
Лоуренс послушно направился в пищеблок. Кухня тоже своими размерами не поражала. И, в общем-то, была даже меньше прихожей. Сразу было видно, что в квартире обитает одиночка. Чашки разномастные, никаких сервизов, тарелки тоже не блещут единством. У одной отбит краешек, но хозяина квартиры это, кажется, совсем не волнует. Посредине помещения стол, пара стульев, на столе не скатерть, а клеенка. В углу стоит миска для домашнего животного, обладателя бирки.
Достав из пакетов продукты, Лоуренс начал раскладывать покупки по полкам. Странно, но вот рацион у мужчины мало походил на стандартный набор холостяка. Здесь не нашлось места полуфабрикатам, Одри предпочитал готовить себе сам, не прибегая к помощи быстрорастворимой лапши с мерзостным на вкус соусом или бифштексов весьма сомнительного вида и качества.
– Есть хочешь? – спросил Прайс, появляясь в кухне.
Пиджак тоже потерялся где-то на пути к кухне, и сейчас мужчина был одет в рубашку и джинсы. И, конечно, на носу у него были очки. С ними он никогда не расставался. Разве что во время сна.
– Мистер маньяк решил поиграть в радушного хозяина? – спросил Лоуренс.
Почему-то прозвучало это не оскорбительно и не насмешливо.
– Ты сам навязался.
– С этим не поспоришь.
– Лоуренс...
– Да?
– Ты говорил тут о брате. У тебя, действительно, есть брат?
Лоуренс улыбнулся.
– Есть. И он очень похож на тебя. Во всяком случае, был похож до того, как уехал. Я не солгал. Мой брат, действительно, отлично учился, занимался спортом. Подавал множество надежд, ему постоянно говорили о том, как многого он в жизни добьётся, если поставит перед собой конкретные цели. По сути, на него давили, навязывали своё мнение, и он послушно ему следовал, а потом взбунтовался. Он не окончил школу, сбежал, когда ему было шестнадцать. Уехал в Лос-Анджелес, и больше мы ничего о нем не слышали. Я прожил ещё несколько лет с родителями, только… В общем, тогда я особенно ясно понял, что я им не нужен. Они совершенно не обращали на меня внимания. Мама замкнулась в себе, не реагировала на меня. И всё время задавалась вопросом, куда исчез её любимый ребенок. Папа… То есть человек, которого мне приходилось называть отцом, вообще никогда особого внимания воспитанию не уделял. А после исчезновения моего брата начал прикладываться к бутылке. Скандалы поселились в нашем доме, и я… тоже не выдержал. Решил повторить судьбу брата, приехал сюда, в надежде найти его.
Лоуренс замолчал и принялся рисовать на столешнице непонятные узоры. Голос его был тихим и невыразительным в этот момент. Обычная живость отсутствовала, как явление. И Одри в какой-то момент почувствовал прилив острой жалости. Ребенок, который никому не нужен. Такой же, как он. Практически его отражение. С той лишь разницей, что этот мальчишка не стал бороться с обстоятельствами и вступил на скользкую дорожку. Не искал другие выходы, сразу же отправился прямиком в первую дверь, которая перед ним открылась, не дожидаясь более подходящих вариантов.
– И ты нашёл своего брата?
– Нет, – ответил Лоуренс.
Он потянулся к коробке с апельсиновым соком, посмотрел на нее, изучающе, словно первый раз в жизни видел.
– Можно? – поинтересовался у Одри.
– Бери, – махнул рукой тот.
– А посуда?
Мужчина подошел к шкафу, достал оттуда высокий прозрачный стакан и поставил перед Лоуренсом. Ответом на эти действия стала улыбка.
– Спасибо.
Мальчишка сидел, откинувшись на спинку стула, покачивал ногой, всё время не сводил взгляда с хозяина квартиры. Прайс в свою очередь отвечал тем же. Опасен или нет? Подарить ему жизнь или же забрать её? Что будет, если он прямо сейчас схватит нож, и… Нет, сейчас нельзя. Та же Элин может рассказать о визите «брата». Да и скрыть следы преступления в собственной квартире довольно проблематично.
– Не смотри на меня так, – усмехнулся Лоуренс.
Он пил сок маленькими глоточками, осторожно, пробуя на вкус, словно раньше никогда ему не доводилось пробовать этот напиток. Одри то и дело ловил себя на мысли, что мальчишка просто практикуется, оттачивая на нём свои навыки шлюхи. Привычные, обыденные, повседневные. И сейчас он пытается своими действиями немного запутать, придать себе очарования. Создать иллюзию невинности.
– Ты не выглядишь на шестнадцать. Года три я бы тебе прибавил.
– Издержки профессии, – хмыкнул Лоуренс. – Проститутки редко могут похвастаться красотой. Я ещё неплохо сохранился.
– И всё-таки, что тебя заставило пойти в бордель?
– А у меня кто-то спрашивал?
– Хочешь сказать, схватили на улице, притащили туда, поставили это клеймо и сказали работать?
– Довольно правдоподобная история, – согласно кивнул Лоуренс. – Считай, что так всё и было.
Он выхватил одну салфетку и промокнул губы. Облизнулся, вновь проводя кончиком языка по приоткрытым губам.
– Кстати, ты когда-нибудь думал о том, что чувствуют проститутки? Убивая таких, как я, ты задумывался о чём-то, кроме собственных переживаний, толкающих на преступление? Ты сказал, что это грязно. Да, я согласен с тобой. Целиком и полностью согласен. Эта профессия сама по себе – грязь. В ней нет ничего романтичного, как пытаются показать в дурацких фильмах, вроде «Красотки». В мире столько одиноких людей… Иногда тяжесть одиночества оказывается настолько высока, что люди готовы поступиться своими моральными принципами. Они идут к тем, кто выставляет любовь на продажу. Одиноки их души, а они ищут пару для тела. Соединяясь с кем-то, они хотя бы на миг могут почувствовать себя счастливыми. Понимают, что это иллюзия, но не могут отказаться от призрачного счастья. А что в этот момент чувствуем мы, те, кто дарит это счастье? О нас никто не думает. Нас презирают, считают мусором. И, наверное, вполне заслуженно. Ты прав, Одри. У нас нет ни чести, ни гордости, ни прав. Единственное, что мы должны делать – это призывно улыбаться и раздвигать ноги, как только появится клиент. Не важно, что он будет делать с нами, мы всё равно должны улыбаться. Не важно, нравится он нам или нет, мы всё равно должны смотреть на него с вожделением и обожанием. Во время работы нам запрещено давать волю чувствам. И да, то, что происходит с нами во время работы – грязно, но… Ведь бывает же такое, что люди занимаются не сексом, а любовью. Не ради денег, ради удовольствия. И это, действительно, делает их счастливыми.
Лоуренс допил сок, поставил пустой стакан на столешницу. Поднявшись из-за стола, он в мгновение ока оказался рядом с Одри, прижался к нему близко-близко. Снял очки и аккуратно положил их на край раковины, внимательно вглядываясь в светло-голубые глаза. Запустил пальцы в светлые, немного всклокоченные волосы; улыбнулся.
– Ты...
– Я, – тихо отозвался Лоуренс. – В этом городе у меня нет человека ближе тебя. Я так долго наблюдал за тобой, мечтал стать ближе к тебе, и я счастлив, что у меня появилась такая возможность. Пусть даже повод для встречи оказался дурацкий. Плевать, если меня будут отталкивать другие. Но не ты… Только не ты.
– Я убью тебя, – хрипло выдал Одри.
Лоуренс победно улыбнулся, словно того и ждал.
– Без проблем. Убей. Я не думаю, что это будет так уж страшно. Убей. Съешь меня, выпей меня, сделай меня частью себя. Но это – потом, а сейчас...
– Сейчас? – эхом повторил Прайс.
– Подари мне первый поцелуй.
Одри посмотрел на своего посетителя удивленным взглядом.
– Первый?
– Первый, – тихо ответил мальчишка. – Знаешь правило проституток? Никаких поцелуев. Мы не целуемся с клиентами. Пожалуй, поцелуй – это единственное, что мы можем оставить для любимых людей и подарить им. Так как? Примешь подарок?
Прайс потрясенно молчал, не зная, что сказать в ответ. Объятия, в которых он оказался в данный момент, мало походили на объятия стандартные для представителей древнейшей профессии. Лоуренс не преувеличивал, говоря, что проститутки должны всегда улыбаться, как бы мерзко не было на душе. Они улыбаются всегда и везде, постоянно… Они не должны показывать истинные чувства, наверное, именно потому они так отвратительны. Фальшивые, доводимые до абсолюта, в своей неестественности. Заученные жесты, фразы, позы, притворные стоны, как будто им, на самом деле, нравится то, что делают с их телом. Но в этот момент Лоуренс выглядел вполне искренним, и Одри попал под очарование своего собеседника. Второй раз за день в голове возникла мысль о том, что этого мальчишку можно не убивать… Более того, ему нужно сохранить жизнь.
«Он тянется к тебе. Ты ему нужен, – твердило подсознание. – Ты больше не одинокий, брошенный ребенок. Есть на свете тот, кто тобой дорожит...».
Если в первый момент, когда Лоуренс только-только подошел к нему, у мужчины ещё было желание отстраниться, уйти от соприкосновения, то теперь оно улетучилось в неизвестном направлении.
Первый поцелуй, говорите...
Лоуренс привстал на цыпочки, чтобы быть на одном уровне с Одри, обнял его за шею и посмотрел выжидающе, словно ждал первого шага.
– Совсем целоваться не умеешь? – спросил Прайс.
– Совсем.
– Закрой глаза, – попросил Одри.
Лоуренс хмыкнул удивленно, но глаза всё же прикрыл. Некоторое время они так и стояли. Лоуренс обнимал Одри, а сам хозяин квартиры… На самом деле, он ничего не делал. Только рассматривал своего незваного гостя. Удивительно доступного в этот момент, но совершенно не отталкивающего, как это бывало с другими проститутками.
Одри сам не очень понимал, почему поступает так, но уже в следующий момент он наклонился совсем близко к мальчишке и поцеловал его. Точнее, просто коснулся его губ своими, а Лоуренс как-то странно дернулся у него в руках, когда чужие ладони легли ему на талию. Для того, к кому каждый день прикасаются самые разные мужчины, он вел себя слишком пугливо, слишком скованно и неуверенно. Его ладонь, узкая, с длинными пальцами, на кончиках которых Одри заметил следы ожогов, провела по чужой щеке, задержалась на ней.
Целоваться было немного странно, но вместе с тем приятно. Лоуренс на время замер, глядя в глаза убийцы, а потом подался вперед, соприкасаясь губами. Одри сам потянул его в комнату, уложил на кровать и принялся раздевать. Полетели в сторону кожаная куртка, футболка и джинсы. Его собственные вещи отправились вслед за вещами Лоуренса. Это было необычно и не похоже на всё то, что случалось в жизни Одри раньше. Ему доводилось спать с хастлерами, но все они были до ужаса отвратительными, отталкивающими. К ним было противно прикасаться, им хотелось причинить боль, а вот с Лоуренсом… Особенный. Не похожий на других. В этом грязном мире он казался Прайсу самым чистым из всех, с кем раньше приходилось сталкиваться. Почему? Это не поддавалось логическому объяснению. Лишь на уровне интуиции.
Лоуренс закрыл лицо руками, словно стеснялся всего происходящего, словно не сам совсем недавно пытался предложить себя Одри. Его волосы разметались по простыне, глаза были закрыты, а рот чуть приоткрылся. Одри сел рядом с обнаженным парнем, осторожно провёл ладонью по торсу, кончиками пальцев осторожно пробежался по черному рисунку татуировки. Обвёл её контуры. Сейчас появилась возможность рассмотреть её внимательнее, и Прайс заметил, что ящерица на ошейнике. Действительно, символ принадлежности. Натяни поводок – и животному придется подчиниться, если оно не хочет задохнуться в тисках.
– Лоуренс, – осторожно позвал он.
– Что? – отозвался тот, не открывая глаз.
– Посмотришь на меня?
– Это обязательно?
– Да. Я хочу видеть твои глаза.
– Но...
– Посмотри, пожалуйста.
Прозвучало излишне нежно не так, как должно было прозвучать изначально. Лоуренс послушно выполнил просьбу и посмотрел на Одри. Ничего не успел сказать, потому что к нему наклонились и снова поцеловали. Странно… Он находился в этот момент в объятиях убийцы, но секс с ним обещал быть самым нежным за всё то время, что Лоуренс провел в сфере продажной любви. Клиенты ему попадались самые разнообразные. Были и те, кто стремился доставить удовольствие человеку, лежащему под ними, были те, кто думал исключительно о себе, и свои ощущения ставил превыше всего, но никогда не было такого, как сейчас. Ощущения, что секс, действительно, выражение чувств, а не способ убежать от реальности на время, забыться в вихре ощущений или проявить свои садистские способности, пытаясь унизить человека, чья любовь куплена за деньги.
Одри отвел его руки от лица, коснулся губами лба, щек, очертил линию скул. Пальцы вплелись в волосы, немного оттягивая назад, и Лоуренс послушно запрокинул голову, подставляя под поцелуи шею. Одри прикасался к коже, чувствуя, что это не единичный порыв. Ему хочется касаться её постоянно, не только сегодня. И мысли эти были оглушающими, как взрыв в сознании, как сотни фейерверков, одновременно запущенных в небо. Это было так удивительно. Знать, что в данный момент в его постели находится человек из породы тех, кого он всегда презирал, но, тем не менее, тянуться к нему, чувствуя ответную тягу. Ощущая почему-то совсем не профессиональные, а нерешительные, стыдливые прикосновения. Смущение. Не наигранное, настоящее. Не слышать фальшивых стонов, а только хриплое дыхание, срывающееся с чужих губ, рваные выдохи, через стиснутые зубы. Как будто Лоуренс боится показаться развратнее, чем есть, на самом деле. И, на самом ли деле он развратный? Может, как раз то и был его придуманный образ?
Ещё более удивительно было осознавать, что, находясь в постели с проституткой, Одри сам проявляет инициативу, а мальчишка лишь отвечает на его действия, не делая резких движений, не стремясь показать, на что способен, хотя способен, скорее всего, на многое. Они неспешно исследовали тела друг друга. Некуда было торопиться, не хотелось подгонять время и превращать всё в стандартное действо. Для того чтобы получить разрядку, не обязательно наличие партнера, можно справиться с проблемой и в одиночку. А сейчас, в этот момент им хотелось именно нежности, именно заботы, иллюзии того, что один необходим другому. А, может, и не иллюзии...
С губ срывались тихие стоны. Движение – стон, движение – стон, движение – стон. Одри стискивал бедра Лоуренса до синяков, а тот совершенно не сопротивлялся. Его как будто лихорадило. По телу разливалась приятная истома, каждое движение, каждый рывок навстречу друг другу – всё это было чем-то восхитительным, совершенно, казалось бы, нереальным, но имевшим место быть в реальности. Он обхватил Одри за шею, притянул ближе к себе, прижался ко рту и неожиданно почувствовал, как кончик чужого языка мягко проводит по его губам. Медленно, поддразнивающее, завораживающе. Лоуренс чуть приоткрыл рот, позволяя чужому языку скользнуть по кромке зубов, а после – углубить поцелуй.
Темп движения изменился. Из плавных, медленных, тягучих он превратился в быстрый, теперь с губ каждый раз готов был сорваться не стон. Легкий крик. По телу прошла приятная дрожь, как будто приливом накрыла мягкая волна неги. Одри всё ещё находился внутри его тела, но до разрядки ему оставалось всего ничего.
Крик Лоуренса, губы, повторяющие постоянно его имя. Тонкие пальцы, вцепляющиеся в простыню, горячее, на всё готовое, отзывчивое тело. Волосы, разметавшиеся по простыне и легкий румянец на щеках. Этой картины было достаточно для того, чтобы ненадолго отстать от Лоуренса, но вскоре последовать за ним...

* * *

– Моя мать была проституткой. Точнее, содержанкой. Она постоянно приводила в дом мужчин. Проводила их в свою комнату, а мне говорила, чтобы шёл погулять, и я послушно следовал её советам. Естественно, мама спала с этими мужчинами, а они оставляли нам деньги. На жизнь, как они сами говорили. Мама никогда от денег не отказывалась. Я слышал, как она, откровенничая с подругами, говорила, что не может спать с мужчинами просто так. Это её унижает. Я тогда не понимал, почему. И, в общем-то, даже не задумывался над этим. Меня никогда не волновало, откуда в нашей семье берутся деньги. Детей вообще такие проблемы не заботят. Вот и меня не заботили. Со стороны мы с матерью даже были похожи на счастливую семью. Каждые выходные неизменно проводили вместе. Ну, знаешь, совместные прогулки, мороженое, которым она меня угощала… А ещё парк аттракционов. Неизменно по выходным она водила меня туда. Этого похода я всегда ждал с каким-то особенным предвкушением. Мне казалось, что парк аттракционов – это что-то поразительное. Страна чудес, где всегда безраздельно царит счастье. Трудно не думать так в пять лет, правда? Там люди всегда веселы, они улыбаются, поедают сладкую вату, все нарядные, счастливы. А ещё там есть клоуны, которые раздают воздушные шары всем детям, играет музыка… В тот день мы с мамой тоже пошли в парк, и всё было, как всегда. Единственное, что меня немного напрягло – её взгляд. Задумчивый, отстраненный. Она вообще была на редкость расстроенной, и на меня никакого внимания не обращала. Я задавал ей вопросы, но она не отвечала, постоянно переспрашивала. Когда мы пришли в парк, от моих опасений ничего не осталось. Мама снова покупала мне сладости, мы с ней прокатились на парочке аттракционов, а потом подошли к выходу из парка. Она остановилась, посмотрела на мужчину с ярко-раскрашенным лицом, державшим в руке несколько воздушных шариков, улыбнулась и сказала: «Одри, подойди к нему, попроси у него шарик. Отпустим в небо на счастье». И я пошел, даже побежал, без сомнений выпустив из своей ладони руку матери. Но, когда я оказался рядом с мужчиной, шариков у него в руках уже не было. Он сказал: «наверное, ты был плохим мальчиком, а им не положены подарки». Я побежал обратно к маме, но её на месте уже не было. Я ходил по парку развлечений, звал её, но так и не смог её обнаружить. Люди проходили мимо. Им было наплевать на одинокого маленького мальчика. Их дети были счастливы, они сами были счастливы, а потому чужое горе их не трогало. Я решил пойти домой… Не знаю, рассчитывала ли мама на моё возвращение, но я смог найти дорогу. Дверь в нашу квартиру была открыта. В комнате матери разгорался скандал. Она спорила с каким-то мужчиной. Он кричал на нее, она смеялась. Говорила, что он наивен, если думает, что является единственным мужчиной в её жизни. Откровенничала о других мужчинах, о том, что они тоже дают ей деньги, и она не отказывается их принимать. А потом неожиданно заговорили обо мне. И мама призналась, что ненавидит меня. Я ненужный никому ребенок. Нежеланный. Мою мать изнасиловали как раз в том самом парке развлечений, куда мы ходили с ней. Изнасиловал мужчина в костюме клоуна, раздававший шарики… В конце разговора она сорвалась на крик, кричала о том, что ненавидит меня, ненавидит всех мужчин, в принципе. И, ослепленная яростью, не заметила, как её посетитель схватился за нож. Я стоял у двери и с расширившимися от ужаса глазами наблюдал за его действиями, но почему-то не решился вмешаться, не помешал этому мужчине. Поняв, что натворил, он отбросил нож, и выскочил в коридор, пробежал мимо меня. А я зашел в комнату, где лежала мама. Её длинные светлые волосы были измазаны кровью, рядом с кроватью валялся нож… Она увидела меня и начала лепетать что-то… Кажется, просила о помощи. Обещала, что как только ей станет лучше, она отведёт меня в парк аттракционов, а я стоял и безучастно смотрел на неё, ничего не делая. В ушах у меня звучала фраза о том, что я – ненужный ребенок. Никому не нужный ребенок. У меня не было отца, для матери я тоже оказался ненужным. Её последний взгляд, обращенный в мою сторону… Он был ужасен, если говорить откровенно. Он как будто наизнанку меня выворачивал, и я никак не мог вычеркнуть его из памяти. Тогда я тоже не мог от него отделаться. Сидел на кровати, тупо смотрел на её лицо, а потом принес шарфик и завязал ей глаза, чтобы не видеть этого укоряющего взора. Нас обнаружили в той комнате через четыре дня. Соседи забеспокоились, что никто из нас не появляется, позвонили в дверь, но никто не открыл. Тогда решили зайти внутрь… Меня долго о чем-то расспрашивали, полицейские задавали вопросы, а я не мог ответить на их вопросы. Дар речи меня на время покинул. Я лишь кивал головой, если они попадали в точку своими догадками. Потом меня отправили в приют, где я прожил много лет своей жизни. Почти половину.
Одри замолчал, не зная, что ещё можно добавить. Он сидел на кровати, голые ступни касались пола. Мужчина неотрывно смотрел на дверной проём, не уделяя никакого внимания своему слушателю. Вообще-то откровенничать в его планы не входило, он ничем таким с Лоуренсом делиться не собирался, но в итоге не смог удержаться. Начал говорить. Остановиться не получилось.
Он не ожидал со стороны Лоуренса никаких действий, потому вздрогнул от неожиданности, когда узкая ладонь аккуратно коснулась его позвоночника. В какой-то момент Лоуренс оказался слишком близко. Его руки обняли Одри за шею. Парень прижался к нему и, ничего не говоря, сидел так. Это было странно и почему-то иррационально приятно. Как будто в этих объятиях скрывалось нечто большее, чем жалость. Возможно, так и было. Лоуренс таким образом пытался сказать, что Одри не одинок. В любой ситуации он может рассчитывать на Лоуренса.
Несмотря на свой юный возраст, Лоуренс неплохо разбирался в человеческой психологии. Возможно, это умение находить первопричину стало чем-то вроде побочного навыка, бонуса во время прохождения школы жизни. Лоуренс не пытался понять, откуда у него такие обширные познания в области «человеческих тараканов», просто принимал это знание, как данность.
– Скажи мне, кого ты, на самом деле убиваешь? – его голос сейчас был тихим, вкрадчивым. Он и не думал разжимать объятия, потому мужчина понимал: от ответа на вопрос уйти не получится. – Кого же? Мальчиков, продающих себя за деньги, потому что они тебе неприятны? Свою мать? Или же самого себя? Одинокого никому не нужного ребенка, которого ты видишь в каждом из таких, как я? Я прав? Ты пытаешься таким образом убить часть себя? Скажи, Одри… Если так, то не нужно больше убивать. Ты нужен мне здесь, на свободе. Ты не одинок. Я буду рядом с тобой. Если позволишь, то я останусь. С тобой, навсегда. Слышишь? Навсегда.
– Зачем тебе это? – спросил Одри глухо.
– Я люблю тебя, – последовал незамедлительный ответ.
– Когда бы ты успел влюбиться?
– Когда впервые увидел твою улыбку, – шепотом отозвался Лоуренс.
Одри резко обернулся к нему. Хотелось видеть выражение лица собеседника. увидеть своё отражение в его глазах, внимательно рассмотреть каждую черточку лица. И главное – понять: лжёт Лоуренс или говорит правду. Кажется, не обманывал. На его губах была грустная улыбка, а в глазах отчего-то светилась преданность.
– Я никогда тебя не оставлю, если ты, конечно, не против, – повторил Лоуренс. – Я буду с тобой.
Несколько минут прошло в молчании. Они просто смотрели друг на друга, не зная, что сказать. В конечном итоге, Одри неуверенно потянулся к лицу Лоуренса, мягко коснулся рукой его щеки и замер так.
– Оставайся, – ответил он.
После чего порывисто обнял своего незваного гостя, по каким-то неизвестным причинам ставшим в данный момент таким желанным. Не в плане физического влечения, хотя, и этот аспект невозможно было полностью вычеркнуть из списка. И всё-таки пальма первенства была отдана другим чувствам и ощущениям. Именно нужность, перекрывающая одиночество. Сложно было довериться, но Одри решил сменить гнев на милость и поверить. Ведь ему, действительно, очень хотелось верить Лоуренсу.
Он положил голову на колени Лоуренса, закусил губу, чувствуя, как к горлу подкатывают слёзы, и вроде бы пара слезинок заблестела в уголках глаз. Гость заботливо провел ладонью по его волосам, его губы нежно коснулись виска. В этот момент Лоуренс молчал, но в ушах Одри, как в записи, раз за разом повторялись одни и те же слова: «я никогда тебя не оставлю. Ты нужен мне».

* * *

Лоуренс открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, вспоминая вчерашнюю ночь. Сначала они с Одри занимались любовью, потом разговаривали. Долго-долго разговаривали. Прайс сначала сопротивлялся, а потом решился немного пооткровенничать. После разговора они снова занялись любовью и это, действительно, было прекрасно. И уже потом уснули. Точнее, уснул Одри, а Лоуренс ещё некоторое время сидел рядом, мягко прикасаясь к его волосам, очерчивая контур губ, разглядывая внимательно каждую черточку лица. Хотелось запомнить его внешность в мельчайших деталях, чтобы потом тешить себя воспоминаниями о самом прекрасном времени жизни. Лоуренс понимал, что с его губ ночью срывались лживые слова. Он готов был многое отдать за то, чтобы они стали правдой, но понимал, что такого никогда не будет. Татуировка никуда не исчезнет. По ней его узнают всегда и везде. Если увидят и поймут, кто он, ему не сдобровать. К тому же никто не отменял знакомых из прошлого. Даже в большом городе они легко могут пересечься.
На прикроватной тумбочке лежал лист, вырванный из записной книжки. На нём аккуратным почерком было написано пожелание доброго утра и сообщение о том, во сколько Одри вернется вечером. Лоуренс засмеялся, поднес записку к лицу, коснулся ровных строчек губами.
Там же на тумбочке стояла тарелка. Овсянка с фруктами и стакан молока. Не очень-то шикарно, но Лоуренс и не рассчитывал, что его будут кормить деликатесами, а осознание того, что о нем кто-то заботится, было восхитительным. Оно без сомнения делало парня счастливее. Он взял с тумбочку тарелку, зачерпнул немного ложкой. Удивительно, но обычная овсянка показалась ему невероятно вкусной.
От завтрака заставил отвлечься цокот когтей по полу. Лоуренс обернулся и увидел, что в спальню вошла игуана. Её длинный хвост волочился по полу, а круглые глаза внимательно наблюдали за ним. Парень так и не донес ложку до рта. Замер, любуясь животным. Теперь всё встало на свои места. Ещё вчера вечером ему отчаянно хотелось спросить, кто же такой Вальтер, но Лоуренс почему-то не решился. Сегодня загадка перестала быть загадкой. Вальтер собственной персоной стоял перед ним.
Игуана подобралась ближе, забралась на кровать, села на простыню. И теперь внимательно, неотрывно смотрела на странного, незнакомого посетителя.
– Приятель, так и ты и есть Вальтер? – усмехнувшись, спросил Лоуренс.
Отставив тарелку в сторону, он осторожно провел по коже игуаны. Странно, но отвращения зверюга не вызвала. Даже не напугала особо. Просто необычная.
– Интересное существо, – произнес мальчишка. – Знаешь, я тут некоторое время похозяйничаю. Ничего? Думаю, мы с тобой подружимся.
Игуана ничего не говорила, но продолжала разглядывать Лоуренса. Под этим внимательным взглядом Лоуренсу довелось покончить с завтраком.
Ополоснув посуду, он вернулся в комнату, заметил свои вещи, собранные и бережно лежащие в кресле и снова улыбнулся. Одевшись, он окинул комнату взглядом и тяжело вздохнул. Ему совсем не хотелось уходить из этого места. Но прикипать к нему душой не следовало.
Взгляд игуаны, продолжавшей сидеть на кровати, был направлен точно на Лоуренса. Парень подошел к кровати, опустился перед ней на колени и посмотрел на игуану. Потом потеребил бирку, висящую на цепочке.
– Я понимаю, что это твоё. Но пока не могу отдать её тебе. Знаешь, как я тебе завидую, приятель? Очень сильно завидую. Ты можешь быть с Одри всегда. А я нет… Так что, пока у меня есть возможность носить при себе хоть что-то из его вещей, я с этим сувениром не расстанусь.
Лоуренс скользнул вперед, некоторое время неотрывно смотрел на питомца Прайса. После чего поцеловал холодную кожу.
«Ты такой счастливый, Вальтер...».

* * *

Времени у них в запасе оказалось меньше, чем предполагал Лоуренс. Он рассчитывал хотя бы на месяц, но уже через пару недель от его иллюзорного счастливого мира не осталось и следа. Одри ни о чем не догадывался, а вот Лоуренс чувствовал, что скоро всему настанет конец. Дастин перестанет играть с ним в кошки-мышки, схватит и притащит обратно. И на этот раз нет гарантии, что ему эту своевольную выходку простят.
Свои страхи парень старался не показывать. Он по-прежнему, приходил к Одри. А однажды, несмотря на слабые протесты, всё-таки уговорил мужчину выбраться на свидание в парк развлечений. В тот самый, связанный с неприятными воспоминаниями. Когда Одри появился там, Лоуренс уже ждал его со связкой разноцветных воздушных шаров. Он улыбался нежно и искренне. Он прижимался к мужчине прямо там, в парке, не обращая внимания на других посетителей. Горячо шептал на ухо слова-признания, и Одри искренне верил им. Верил в любовь этого мальчишки.
– Воздушные шарики. Много-много воздушных шариков, – прошептал Лоуренс, передавая их в руки Одри. – Для человека, которого я люблю. Сохрани их или отпусти в небо, если очень этого хочешь. И загадай для себя счастье.
И Одри отпустил их в небо, думая о том, что сейчас, в настоящий момент он уже счастлив. Счастлив от осознания того, что у него есть ради кого жить. Есть тот, кто сам живет ради него.
Они бродили по парку, взявшись за руки, ели мороженое, смеялись над всякими глупостями, а потом, спрятавшись за будкой, где продавали билеты, целовались.
За двадцать семь лет блеклой жизни это был самый яркий, самый прекрасный день в жизни Одри Прайса.
За шестнадцать лет жизни, проведенной в страданиях, это был самый счастливый день в жизни Лоуренса Эверхарда.