Лекция: Книга двенадцатая
Фридрих, лишенный помощи, без всякой надежды, стойко шел навстречу своей гибели, казавшейся неизбежной. Хотя победы и могли остановить дальнейшие успехи его врагов, но, чтобы отнять завоеванные ими крепости, необходимы были продолжительные, правильные осады и ряд удачных битв. Но что могли сделать его усилия! Это была бездонная бочка Данаид. Он вполне был убежден в скорой осаде Штеттина и весьма вероятном взятии его. Сообщение его с Берлином, даже овладение этой столицей, равно как и целым курфюршеством, теперь всецело зависело от деятельности его врагов, которые, помимо этого, отрезали Польшу, эту неистощимую кормилицу, расположив удачно русский корпус из 15 000 человек. Во всех опустошенных прусских областях был недостаток съестных припасов, а оставшегося еще в магазинах запаса не хватило бы даже и на одну кампанию. Кроме того, не было ни рекрутов, ни лошадей, ни многих других военных принадлежностей. Военных снарядов было еще достаточно, точно так же, как и денег, но препятствия, связанные с перевозкой огромного количества пороха и ядер, становились все больше, а золото, этот бог, превосходящий даже Юпитера, казалось, потеряло свою всемогущую силу, даже в руках гения, глубоко проникающего во все мировые вопросы. Монарх, при всей своей стойкости, впал в меланхолию; он говорил мало, даже со своими наперсниками, обедал обыкновенно один, не являлся ни на один парад, не катался верхом и забросил свою флейту.
Операционный план короля в этом положении к предстоящей кампании остался тайной. Он был отброшен или, может быть, совсем изменен, так как солнце вновь засияло для него. Счастье благоприятствовало этому великому государю много раз, поддерживая его высокий дух и обманывая ожидания всех его врагов; но величайшее благодеяние фортуны было сбережено до самого того критического момента, когда коронованный мудрец, теснимый со всех сторон подавляющим превосходством неприятельских армий, ожидал своей жестокой судьбы. Не было надежды на великодушие врагов, которые, не думая о славе народа и потомства, напрягали все силы могучих держав, чтобы раздавить одного человека своим колоссальным союзом. Несомненно было то, что Пруссия перестанет существовать как самостоятельное государство, и Фридрих не обманывал себя тщетными надеждами. Иногда опасения начинали преобладать в его душе, но он был готов на все, и не только принял все меры на тот случай, если бы ему пришлось попасть в плен, но даже с некоторых пор носил при себе яд, чтобы, подобно Ганнибалу, великому карфагенянину, покинутому своими союзниками и предназначавшемуся для римского триумфа, предупредить последние удары превратной судьбы добровольно избранной смертью[292].
В эти безнадежные минуты на помощь погибшему герою пришла смерть: она вынула из урны судеб великое имя, и Елизаветы, русской императрицы, не стало. Она совершила самый ужасный шаг – от престола в могилу. Гонец привез королю эту весть, более радостную, чем какая‑либо иная во время войны. Она скончалась 5 января 1762 года. Смерть этого одного слабого, болезненного человека преобразила весь политический горизонт. От этой нити зависела судьба бесчисленных народов и людей. Все замыслы союзников, все операционные планы, все надежды врагов Пруссии, все новые государственные системы были внезапно если не совсем уничтожены, то все же совершенно изменены, и русские, самые грозные враги пруссаков по своим опустошениям, теперь по одному слову своего нового государя превратились в друзей Фридриха. Наследник русского престола, Петр III, в той же мере питал симпатию к королю прусскому, в какой императрица Елизавета его ненавидела. Первым делом нового государя было уверить Фридриха в своей дружбе. Вслед за этим дружественным уверением, привезенным в главную квартиру в Бреславле любимцем Петра, полковником Гудовичем, наступило, вопреки всем протестам дворов венского и версальского, перемирие, а вскоре после того и мир, при самых великодушных условиях; после мира наступил союз, после союза – дружественная переписка, а последней ступенью был энтузиазм Петра к королю, не имевший границ и выражавшийся самым разнообразным образом.
Елизавета знала это и поэтому сделала перед смертью самые серьезные распоряжения к продолжению войны. Уже на смертном одре она потребовала от русского сената обещания не заключать мира с Пруссией без участия в нем союзников. Но лишь только она закрыла глаза, случилось как раз наоборот. Русские войска приготовились очистить королевство Пруссию, Померанию и Неймарк. Завоеванный Кольберг был вновь возвращен, военнопленные освобождены, а русский корпус с Чернышевым во главе был отозван из австрийской армии. Великодушие русских простерлось до того, что целые области в Померании получили в подарок из русских магазинов необходимое для посевов зерно. Петр стал тогда серьезно советовать мир своим прежним союзникам: он подал пример, возвращая все русские завоевания, ссылаясь при этом на свои монаршие обязанности щадить кровь вверенных ему подданных и водворить спокойствие в своем государстве. Он называл это первым законом, предписанным Богом государям. Французский двор ответил совершенно в тоне того времени, – когда народ был ничто, а воля короля – все, – что ни нежные чувства монарха к своим подданным, ни мысль об их благосостоянии не могут поколебать его решения точно исполнить договор, заключенный с его союзниками, и что, по мнению самого христианского короля, это и есть первый долг государя. Так как и в Вене ничего не хотели знать о мире без невыполнимых условий, то Чернышев получил приказание присоединиться к королю со своим 20‑тысячным войском и повиноваться ему безусловно; приказ этот был громовым ударом для Марии‑Терезии, которая, основываясь на последних завоеваниях, считала уже войну почти оконченной и потому уменьшила свои войска на 20 000 человек.
Новый британский министр, лорд Бьют, был до того невообразимо несведущ, что не знал об общеизвестном уважении, которое Петр уже столько лет питал к Фридриху и которое теперь так деятельно проявилось. Он полагал, что новый император желает удержать области, отнятые русскими у Пруссии, и предложил русскому послу в Лондоне, князю Голицыну, уговорить прусского короля к уступке всех провинций, которые потребует Россия, если император и впредь оставит свои войска при австрийской армии. Это позорное вероломство со стороны союзника нашло достойную награду: Петр ответил презрительно и оригинал этого предложения переслал Фридриху. Бьют, предназначенный к тому, чтобы неразумными своими выходками опозорить блеск британской славы, обратился тогда к венскому двору, чтобы примирить императрицу с прусским королем, совершенно без ведома последнего, причем он очень щедро дарил прусские области. Политичный и хорошо знающий характер Фридриха Кауниц счел это предложение, которое мог бы себе позволить разве только ученик в деле политики, – интригой, с целью поссорить дворы венский и версальский, и потому дал английскому поверенному унизительный ответ. Он сказал, что его государыня достаточно могущественна и может сама отстоять свои требования, и, кроме того, мир при посредстве Англии недостоин ее.
Необыкновенное стечение обстоятельств, по которому в прусской армии находились те именно войска, против которых приходилось с ожесточением бороться шесть лет, казалось и пруссакам, и австрийцам сновидением. Последние вначале совершенно не верили этому; даже императорские офицеры, плененные в Бреславле, которые, следовательно, собственными глазами и ушами все видели и слышали, считали все это вымышленным слухом, чтобы оживить мужество войск; а когда Чернышев вместе с другими русскими генералами покинули австрийские войска и прибыли в Бреславль к королю с большой торжественностью, то даже пленные императорские генералы уверяли, что все это только обман и что русские полковые командиры, декорированные русскими орденскими лентами, – переодетые прусские офицеры[293]*]. Но все сомнения кончились, когда русский корпус в июне на самом деле присоединился к армии короля. Мария‑Терезия отвергла план Лаудона силой помешать этому опасному для нее соединению. И шведы, утомленные войной и опасаясь русских, тоже заключили мир с Пруссией в мае; он был подписан 22‑го числа того же месяца. Шведская королева, любимая сестра короля, была при этом посредницей. Брат ее заявил в Стокгольме с особенным ударением на это, что все останется между ними по‑прежнему только ради нее. Действительно, достаточно было теперь одного его желания, чтобы уничтожить в поспешности всю шведскую армию и завоевать шведскую Померанию, которую теперь нелегко было у него отнять. Фридрих часто шутил по поводу этой войны, а когда возбужден был вопрос о мире, он сказал, улыбаясь, что «не знает никакой войны со шведами; правда, ему доводилось слышать о каких‑то ссорах между ними и Беллингом, но генерал этот наверное скоро помирится».
Война теперь получила иной оборот. Все владения Фридриха, от Бреславля и до крайних границ Пруссии, были свободны от неприятелей, и нечего было больше опасаться опустошительных вторжений. Опять вернулось веселье к монарху, он по‑прежнему шутил, призвал вновь своих французских поваров и опять отыскал свою флейту.
Петр потребовал от Фридриха Зибургский пехотный полк и дал ему взамен Шуваловский драгунский полк, вытребованный королем; император захотел также получить орден Черного Орла, который носил впоследствии почти ежедневно. Могущественный государь, надевший с этих пор прусский мундир и целовавший ежедневно изображение короля в присутствии русских, как будто считая его своим повелителем, хотел лично соединиться с ним во главе сильной армии. Все были вправе ожидать чего‑нибудь необыкновенного.
С такими блестящими надеждами Фридрих открыл кампанию 1762 года, в которой участвовал и наследный принц Фридрих Вильгельм[294]. Он теперь в юношеском возрасте вступал на военное поприще, на котором подвизались все принцы его дома без исключения. Все приносили жертвы богу войны, и в истории нет другого такого примера, поданного всей королевской семьей со всеми ее родственниками. Наследный принц находился всегда возле короля и должен был вместе с ним встречать все опасности.
Фридрих, превосходящий прочих смертных столькими необыкновенными качествами, в этом случае словно отмстил за человечество, униженное его гением. Надежда на нового союзника заставила его позабыть о заботах для своих храбрых войск, которых он впервые лишил теперь так называемых зимних гостинцев, т. е. денег, которые необходимы были для предстоящей кампании многим бедным офицерам, живущим исключительно на свое скудное жалованье, и которые теперь неизвестно почему, в минуту счастья, были удержаны. Даже благовидного предлога не было дано для объяснения, почему этот столь необходимый, справедливый и обязательный подарок, раздаваемый каждую зиму, был теперь отнят у патриотических и обожающих своего короля воинов[295]*]. Всякий унтер‑офицер получал 50 рейхсталеров, капитан – 500; сумма эта увеличивалась, таким образом, с каждым чином, с помощью ее приобретались лошади и военные принадлежности, взамен сделавшихся негодными в предыдущей кампании. Ротные командиры должны были на них снабдить своих солдат всем необходимым, так что деньги эти являлись не столько справедливым благодеянием, сколько величайшим долгом чести. Вместо этого подарка получены были строгие распоряжения, касавшиеся незначительных формальностей. Во все время войны офицеры употребляли всегда в походах шпагу вместо эспонтона[296], который в поле совершенно не нужен, даже обременителен и совершенно не годится для защиты. Теперь же это парадное оружие должно было употребляться во всех случаях; то же можно было заметить и во многих мелочах, обнаруживавших беззаботность, уверенность и сознание счастья гордого вождя.
Фридрих в эту зиму был посещен новым послом татарского хана, который обещал прислать весной Фридриху 40 000 человек. Посол был снова осыпан подарками, и хан сначала сдержал слово. Татары выступили в поход, но не против России, а для вторжения в Венгрию. Генерал Вернер, уроженец этой страны, должен был тогда присоединиться к ним у Офена с небольшим прусским корпусом. От этой операции можно было ожидать многого, так как сильно теснимые в то время венгерские протестанты наверное тотчас же взбунтовались бы; но татары не явились. Походив некоторое время возле границ Польши, они вернулись обратно.
Король усилил все части своей армии, особенно же свои легкие войска, так что в этом отношении превзошел теперь императорские. Были основаны новые батальоны волонтеров‑гусар и драгун. Босняки, особый вид всадников, одетых подобно туркам и вооруженных копьями, составляли отряд лишь в 100 человек; теперь он был увеличен до 1000, а начальство над ними поручено весьма заслуженному императорскому офицеру, майору Ланге, который, претерпев обиды за свою протестантскую веру, покинул австрийскую службу и вступил на прусскую[297]. Это сильное увеличение войск совершилось с необыкновенной быстротой, так что солдаты словно бы появлялись из земли по могучему мановению Фридриха. Артиллерия была тоже весьма значительно увеличена, так как Фридрих только во время этой войны убедился в важности ее при целесообразном употреблении; он ее усилил 3500 человек. Чтобы облегчить ее движение и извлечь наилучшую пользу из ее страшных услуг, он изобрел прекрасную методу – она лишь недавно, после стольких перенятых австрийцами у пруссаков мелочей, была заимствована императорской армией, которая одна пользуется ею и поныне. Он снабдил несколько сотен артиллеристов лошадьми; под именем конной артиллерии они сопровождали отныне легкие орудия; когда же являлась к тому необходимость, они соскакивали с коней и стреляли из пушек, которые теперь не оставались позади, а могли даже упредить пехоту и даже сопровождать гусар в случае надобности. Кроме того, этим облегчалась тяжелая служба во время битвы при перевозке и больших грузов, так как солдаты, не утомленные предшествовавшим ей маршем, быстрее могли справиться со своим делом.
Много иноземных офицеров, даже из неприятельских армий, поступили теперь на прусскую службу. Между ними был также французский полковник Гешрей, уроженец Баварии. Так как он отличался в качестве партизана – хотя и не в этой войне, а в войне за Австрийское наследство, – то король разрешил ему основать корпус волонтеров в 2400 человек. Другой французский офицер, обер‑лейтенант Тюрригель, тоже баварец и друг Гешрея, недовольный, как и он, версальским двором, поступил также на службу к Фридриху и стал командиром этого корпуса, который он создал единственно благодаря своей большой энергии, и вскоре собрал в нем полный комплект. Этот странный человек, одаренный от природы весьма предприимчивым духом и редкой пронырливостью, служил во французской армии предводителем отряда шпионов. Он их вербовал, распределял им должности, платил им жалованье, снабжал их необходимыми инструкциями, постоянно переписывался с ними и выводил из их различных донесений результаты, которые затем представлял на рассмотрение вождям армии и версальскому кабинету. Сам он путешествовал в областях, занятых неприятелем, принимая всевозможные наружности, имена и одежды, снабженный почетными пропусками, документами и рекомендательными письмами от министров и послов нейтральных дворов. Таким образом он объездил все северогерманские области, пробираясь в лагери и крепости, и так хорошо умел носить свою личину, что в Магдебурге ему удалось сидеть за трапезой коменданта в то время, когда последний получил от короля письмо с приказом остерегаться главного французского шпиона, который был выслан на разведку прусских крепостей. Везде сопровождали его удачи, благодаря его необыкновенной храбрости и хитрости.
Тюрригель избирал для основы шпионства какой‑нибудь центр, откуда он высылал все свои распоряжения и куда должны были направляться все письма его помощников. Там он глубокомысленно сопоставлял их и результаты сообщал французским полководцам. Если он объезжал свой кордон разведок, то оставлял временного правителя для упорядочения своей благородной корреспонденции. Главные его квартиры находились большей частью в Готе или в Эрфурте. Неутомимые старания этого офицера отчасти заменяли французам недостаток легких войск. Многие неудачи, грозившие их магазинам, крепостям и армиям, были предотвращены его своевременными донесениями, кроме того, многие предложенные им планы были удачно исполнены. И все это происходило в стране, где французов не любили и где Тюрригель мог добиться своей цели лишь с помощью золота и хитрости. Маршал Саксонский[298]первый заметил его способности и выбрал его для таких поручений; перед войной двор посылал его на Менорку, и обстоятельное донесение его о всем, виденном там, немало способствовало к овладению этим островом. Уход этого обиженного ими офицера был для них истинной потерей, а перемена его службы обещала пруссакам двойные выгоды.
Но честолюбие и злоба Гешрея уничтожили эти надежды. Он завидовал уважению, оказываемому его другу, и, с целью удалить его, возбудил у короля подозрение, что Тюрригель, так хорошо знакомый с профессией шпионства, может быть, с недобрыми намерениями вступил на его службу. Этого подозрения, хотя и лишенного всяких оснований, было достаточно, и король велел, в виде предосторожности, препроводить командира добровольного корпуса в Магдебург, где он при полном окладе жалованья должен был проживать, но не в крепости, а лишь в черте города. Там он и остался до конца войны. Судьба отмстила за его отставку, так как вскоре, благодаря оплошности генерала Гешрея, часть корпуса последнего и он сам попали в плен при нападении на Нордгаузен. Впоследствии Тюрригель заселил испанские пустоши, известные под именем Сьерра‑Морена; он привел сюда несколько тысяч немцев, которые в короткое время превратили их в цветущие поля.
В Лейпциге был урегулирован контрибуционный вопрос предыдущего года при содействии берлинского купца Гоцковского, и город свободнее вздохнул; но это длилось всего один год. Продолжавшаяся война породила новые требования, простиравшиеся теперь до 3 000 000 рейхсталеров. Эта контрибуция, которая, несмотря на сильное сокращение торговли, павший кредит и преобладавшую бедность, была больше всех предыдущих, должна была быть исторгнута насильственными мерами. Поручение это было дано жестокосердным людям, а король был тогда далеко. В этой крайней нужде город снова обратился к Гоцковскому, который тотчас же отправился к Фридриху в Бреславль и стал ему делать самые энергичные представления. Монарх отвечал: «Столько моих земель находится в неприятельских руках, где ж мне взять денег для продолжения войны?» Но он все же уменьшил контрибуционную сумму до 1 000 000 рейхсталеров, на которые Гоцковский дал ему свои собственные векселя и взял ответственность на себя. Фридрих опять напомнил ему, что он не должен при этом забывать о себе. Гоцковский ему не перечил, но поступил согласно своим обыкновенным принципам, совершенно бескорыстно и с величайшей готовностью, хотя город был ему еще должен в счет предыдущих контрибуций 200 000 рейхсталеров. Новый декрет совета от 20 января 1762 года представил новое доказательство этого великодушия и новые выражения своей благодарности. Ужасные бедствия прошлых лет были предотвращены этим его поручительством.
Продолжавшаяся при венском дворе система не обменивать пленных была причиной ужасной сцены в Кюстрине. Часть предместий уцелела от поджога русских, и тут жили оставшиеся граждане и гарнизон. В других предместьях начинали уже отстраивать дома или в ожидании мира делать обитаемыми оставшиеся развалины. Прежние жители города постепенно стали являться и заниматься, насколько было возможно, своим делом. Прусский гарнизон состоял тут всего из 550 человек гарнизонных солдат и земской милиции, между которыми находилось немало инвалидов. Это небольшое число людей должно было не только защищать валы крепости, но и оберегать 4900 австрийских военнопленных, которых водворили тут с некоторых пор. Из них 4100 человек принадлежали к регулярным войскам, а остальные 800 человек были кроаты, тип войск, столь деятельных в этой и предыдущих войнах этой монархии и потому заслуживающих ближайшего ознакомления с ними.
Этот народ[299]дает лучшие в Европе легкие войска. Песчаная, не особенно плодородная почва, много лесов, населенных дикими животными, цепь гор и суровый климат составляют характерные особенности этой страны; они же являются средствами для физического укрепления и без того уже сильных кроатов, приучая их ко всем невзгодам и к солдатской жизни. Необходимое для их пропитания занятие охотой в столь мало цивилизованной стране принуждает их бороться с опасностями и делает их мужественными. Они выносят голод и жажду, холод и жару, равно как и величайшие телесные страдания, даже под ножом хирурга, с поразительным хладнокровием; даже смерть им не страшна. В любви к своему государю не превзошел их ни один народ, и дезертиров нет между ними. Оружие их, которым они к тому же превосходно владеют, состоит из ружья со штыком и сабли.
800 кроатов в Кюстрине были солдаты, плененные в битве при Праге и уже пять лет тщетно ожидавшие своего освобождения. Положение их было ужасно. Они лежали друг на друге в казематах, в одних отрепьях, даже без соломы. Так как они не могли прокормить себя своим жалованьем, то нанимались за ничтожную плату к гражданам на постройки. Но наконец, не видя возможности уйти из этой груды пепла, они пришли в отчаяние и решились на все, лишь бы только возвратиться на свободу. Они поэтому составили дерзкий проект напасть врасплох на караул, овладеть крепостью, ограбить граждан и затем, захватив снаряды и орудия, маршировать в Котбус, где отряд австрийских войск должен был выйти им навстречу. Другие пленники не хотели быть заодно с кроатами и предоставили им одним заняться исполнением плана, которым они все же думали воспользоваться при удачном исходе его. Намерение это осталось тайной, хотя о нем знали несколько тысяч человек.
В один июньский день, в 5 часов утра, лишь только отперты были ворота казематов, кроаты эти совершили атаку на главный караул; они овладели находившимся здесь оружием, прогнав оттуда караульных солдат, и тогда им стало легко осилить и остальные стражи. В четверть часа крепость была в их руках. Они разделились на три отряда, из которых один занял ворота, второй отправился в пороховой склад за снарядами, третьи занялись пушками, перестреляли на валах все снаряды, опасаясь какого‑нибудь нечаянного случая; затем пушки были набиты камнями и сделаны непригодными для быстрого употребления. Но пороховой склад представил для кроатов большое затруднение; он был заперт, ключей нельзя было найти, а здание было слишком массивно, чтобы можно было поспешно взломать его без инструментов. Таким образом бунтовщики теряли много драгоценного времени.
Между тем слабый гарнизон, расположенный в предместьях, стал собираться. Все ворота были заняты кроатами, одна лишь дверь для вылазок была им неизвестна. Она оказалась отпертой. Поручик Чарницкий, командовавший караулом в 30 человек, воспользовался этим счастливым обстоятельством; он взял своих солдат, присоединил к ним еще 20 человек из других небольших караулов и, так подкрепившись, поспешил с 50 пруссаками на валы, не ожидая приказаний, и расположился у другого порохового склада, от занятия которого зависела судьба крепости. Тут произошла кровавая схватка. Если атака была сильна и неотступна, то и оборона не уступала ей. Бой между столь многочисленными воинами и небольшим отрядом был еще более неравен вследствие недостатка оружия и патронов у кроатов; в их распоряжении находилось только то, что они успели захватить у караульных солдат. Им пришлось отказаться от надежды добыть их в большом количестве, так как арсенал находился вне крепости. Комендант был тяжело ранен в самом начале схватки. Чарницкий мог получить лишь незначительное подкрепление, половина его солдат была частью убита, частью ранена, остальные уже изнемогали, а кроаты, из которых уже 50 человек лежали мертвыми, обнаруживали решимость победить или умереть.
В таком положении находилась крепость, когда ее спас гарнизонный священник Бенеке, с помощью своего ума и мужества. При пленных кроатах находились два священника их нации, которые издали смотрели на бой, ожидая его исхода и воссылая молитвы за сражающихся. Гарнизонный священник отыскал их, разгромил и, несмотря на сопротивление, потащил за собой к месту битвы. Он стал между ними, схватил их за руки и бросился туда; при виде священников пальбу прекратили; он же стал энергично уговаривать кроатов, убеждая их, что нельзя было надеяться на счастливый исход, так как вся область уже извещена гонгами и со всех сторон подходят войска. Находящийся поблизости корпус русских, дружных теперь с пруссаками, готовится уже выступить; если же мятежникам и удастся выйти из крепости, то все‑таки корпус этот не даст им уйти далеко. К этим частью безосновательным убеждениям присоединил он и обещание помилованья, если они немедленно станут повиноваться. Кроаты, и без того уже обеспокоенные долгим сопротивлением, уступили этим убеждениям, положили оружие и мирно разошлись опять по своим тюрьмам. По приказу Фридриха пять вождей их были казнены, а из остальных кроатов каждый десятый человек по жребию был наказан ста палочными ударами, и все 4100 человек пленников регулярных войск должны были присутствовать в качестве зрителей при экзекуции.
К открытию кампании австрийцы направили все свои силы в Силезию, отправив предварительно значительный корпус имперской армии в Саксонию. В их руках находились Глац, Швейдниц и горы. Но все же они были страшно поражены происшествиями в России; офицеры и рядовые считали уже дело своей государыни потерянным. К тому же обожаемый ими Лаудон должен был передать начальство над армией фельдмаршалу Дауну и поэтому не мог наносить вреда своему личному врагу; в помощь королю пришла даже какая‑то болезнь, вроде проказы, наполнившая многими тысячами солдат австрийские полевые госпитали и давшая ему возможность свободно упорядочить свои войска. Он угрожал Моравии и держал наготове один корпус для вторжения в Венгрию, если татары действительно выступят туда.
Так как, несомненно, следовало ожидать осады Швейдница, то стали делать необыкновенные приготовления для укрепления города. 8000 крестьян и солдат проработали всю зиму, превратив каждую возвышенность этой крепости в форт. Сами горы представляли цепь укрепленных террас. Эти меры безопасности были так же тщательно соблюдены и по отношению к самой крепости Швейдниц. Гарнизон ее состоял из 12 000 человек отборных войск, в изобилии снабженных провиантом, снарядами и всякими другими потребностями. Генерал Гуаско, отличный по храбрости и военному опыту начальник, был назначен комендантом, а в помощь ему дан генерал Грибоваль, один из величайших инженеров в Европе[300].
В таком состоянии находился Швейдниц, когда король в соединении с русским корпусом появился в его окрестностях. Соединение это не могло состояться раньше конца июня, что и отсрочило их действия. Теперь же король отправил корпус под начальством генерала Нейвида в Богемию, чтобы принудить австрийцев к защите находящихся в тылу их армии магазинов и этим удалить их от сообщения со Швейдницем. При этом корпусе находились также казаки в числе 2000 человек, которые по своему обыкновению все рыскали кругом и совершали набеги под самые ворота Праги, грабя и опустошая все местечки и деревни, через которые проходили. Императорские войска пришли от этого в такой ужас, что командовавший в Саксонии генерал Сербеллони уже намеревался все оставить и идти на помощь Богемии. Но казаки избавили его от этой крайности, поспешив отвезти свою добычу в безопасное место; затем отряды их постепенно стали возвращаться к армии; некоторые вернулись очень поздно, так как угоняли награбленный скот в Польшу для продажи.
Несмотря на большое различие между австрийской и прусской конницей по внешности, для этих диких воинов она оставалась незаметной. Вследствие этого всей прусской кавалерии в отличие от неприятельской велено было носить на шапках султаны из перьев, которые, хотя были полезны лишь в данном случае, остались в армии как украшение и вскоре были заимствованы всеми европейскими войсками.
Этими маневрами в тылу неприятельской армии Фридрих надеялся выманить Дауна с высот, занимаемых им при Букерсдорфе и Лейтмансдорфе. Но полководец этот остался неподвижен, как ни смутило австрийцев вторжение пруссаков. Генерал Гаддик поспешно ушел в Браунау. Пруссаки вторгались также в Моравию и в австрийскую Силезию, где наложили контрибуции. Король писал к герцогу Бевернскому от 11 июля: «Так как неприятель пришел в совершенное замешательство, то мы должны стараться погубить его в частности». Пруссаки вернулись из Богемии, нагруженные добычей, и тогда сделаны были все приготовления для осады Швейдница. Но ее нельзя было предпринять, пока австрийцы владели сильно укрепленными горами; чтобы выгнать их оттуда силой, надо было совершить весьма опасную попытку, исход которой был сомнителен.
Таково было положение дел, когда в России произошел необыкновенный переворот. Император Петр, только что вступивший на престол Империи, был очень скоро низвергнут[301]. Во время своего непродолжительного правления он вооружил против себя все сословия слишком поспешными мерами, необдуманными законами и недостатком необходимой осторожности. Солдаты и духовенство, столь редко согласные между собой, были теперь заодно. Все ненавидели монарха, который первых лишал привилегий, а последних – права на ношение бороды. Сенат оставлен был им без всякого внимания, а к русскому дворянству и ко всей нации он относился с необыкновенным презрением. Немцы пользовались решительным преимуществом, из них состоял даже отряд его телохранителей. Он мало обращал внимания на основные русские законы и совершенно подчинял их своему желанию. Насколько хороши были его намерения, настолько нецелесообразны были принятые им меры. Народ желал, сам не зная почему, продолжить войну, которая стоила России много денег и людей и удачный исход которой в смысле завоеваний принес бы и без того уже обширному государству лишь незначительную пользу. Император противился этому желанию народа; он также хотел воевать, но не против Пруссии, а заодно с ней против врагов Фридриха и против Дании. Ко всем этим его проектам, образу мыслей и распоряжениям, не нравящимся русским, присоединилось еще его дурное обращение с женой, которая, воспитавшись среди превратностей семейной жизни, закалила в них свою благородную душу, развила высокие дарования и приобрела сильную любовь своего народа. Петр явно обнаружил свое намерение отстранить ее, и уже был выбран монастырь, в котором она должна была печально закончить свое существование, так как он даже сына ее собирался лишить права на престолонаследие. Так усердно работал этот государь, чтобы ускорить собственное падение. При таком положении дел достаточно было лишь заикнуться Екатерине – и тиран ее был лишен престола. Забота о самосохранении принудила ее наконец сделать этот важный шаг, и в несколько часов этот могучий император, приказы которого, подобно божественным изречениям, должны были исполняться на всем протяжении от берегов Балтийского моря до южного океана, был покинут всеми, свергнут с престола без малейшего кровопролития и стал жалким пленником, лишенным всякой надежды. Екатерина была единодушно провозглашена самодержавной государыней всей обширной России; Петр формально отрекся от престола и через 6 дней скончался[302].
Это важное событие свержения с престола, составляющее вместе с последовавшим за ним славным царствованием самую блестящую эпоху в русских летописях, состоялось 9 июля, а так как сенат и народ непременно хотели возобновления войны с Пруссией, то с этой целью были отданы соответствующие приказы. За ними последовал 16 июля манифест, в котором призывались к присяге новой императрице все подданные завоеванных прусских провинций. Больше всего способствовало этому всеобщему военному клику убеждение русских, будто Фридрих советовал свергнутому государю все его нововведения, возбудившие всеобщее неудовольствие. Даже Екатерина видела в прусском короле своего врага. Будучи уроженкой Померании[303]и питая любовь к своей столь жестоко опустошенной отчизне, она все же уступила общему течению и решила совершенно погубить злейшего врага России, как значилось в первом ее манифесте.
Таково было всеобщее настроение, война была решена, и манифест о присяге только что разослан, когда на следующий день стали просматривать бумаги скончавшегося императора. Письма Фридриха возбудили всеобщее удивление. Содержание их совершенно противоречило тому, что предполагали. То были мудрые советы правителю и самые энергичные увещевания новому королю умерить свои страсти. Все столь возмутившие народ нововведения были сильно порицаемы этим мнимым врагом России; Екатерине тоже не пришлось жаловаться на мнения, выраженные относительно ее. Фридрих умолял ее супруга обращаться с ней если не с нежностью, то по крайней мере с подобающим перед людьми уважением. Императрица была этим тронута до слез; присутствовавшие сенаторы умолкли, и ненависть тотчас же исчезла. Военные приказания были отменены, и мир подтвержден[304].
Благодаря этому перевороту Дания избавилась от сильного и весьма основательного опасения потерять Гольштейн, завоевание которого составляло любимую мечту Петра; ни просьбы и представления его друзей, ни энергичные протесты прусского посла, барона Гольца, которого Петр очень уважал, ни многократные дружеские увещевания Фридриха не могли заставить его отказаться от этого намерения. Хотя требования, предъявляемые им Дании, касались только известных областей Гольштейна и Шлезвига, но он намеревался завоевать все, ссылаясь на то, что должен владеть землею своих предков, которая, по его словам, была ему дороже половины его государства. 60‑тысячное русское войско было предназначено для этого завоевания, и к ним должны были еще присоединиться 6000 пруссаков. Сам император хотел вести эту армию, и русские войска в Померании и Пруссии уже выступали с этой целью в поход под предводительством Румянцева. Для содержания их были основаны большие магазины в Грейфенберге, Массове, Гольнове и Штеттине; 36 русских военных судов были снаряжены для операций у берегов Дании, к ним должны были присоединиться еще 16 шведских военных судов.
В Дании были сильно смущены, так как государство это совершенно не было приспособлено к войне. Флот его, лучший оплот островитян, хотя и был пригоден в полном своем комплекте к тому, чтобы достойно встретить обоих своих противников, тогда не очень еще опасных на море, был плохо вооружен, а быстрое снабжение его множеством недостающих принадлежностей казалось немыслимым. Особенно же армия была в самом жалком состоянии. Солдаты не привыкли к войне и плохо были содержимы; генералы никогда не участвовали в кампаниях и не имели никакого понятия ни о дисциплине, ни о тактике; не было годных к употреблению военных принадлежностей, ни запаса пороха, ни оружия, ни магазинов, ни денег. Так как последняя эта потребность была самой настоятельной, первой и последней надобностью в войне, по словам знаменитого Монтекукколи[305][306]*], то датчане навестили город Гамбург. Они подошли под стены города и приготовились на случай к принудительным мерам, потребовав от имени своего государя 1 000 000 талеров в виде заема. Гамбургцы, ошеломленные в первую минуту, не соразмерив сил своего противника, его положения и обстоятельств, а принимая во внимание лишь грозящий торговле их застой и разорение садов, быстро согласились дать требуемое, после чего датчане удалились. Теперь у них были деньги и вождь в лице оставившего французскую службу графа Сен‑Жермена, который, однако, при всем своем знании тактики, не был знаком со страной, ее обычаями и языком, преисполнен был французскими военными принципами, не применимыми в этом государстве, и невыполнимыми замыслами, и потому являлся беспомощным вождем плохо организованной армии, которая его возненавидела с самого начала и доверия которой ему никогда не удалось приобрести. Он намеревался расположиться в укрепленном лагере недалеко от Любека и здесь ожидать русских. Но исход этой войны для самых беспристрастных наций, даже для самих датчан, являлся несомненным. И все эти весьма основательные опасения прекратились после свержения с престола императора.
Фридрих как раз намеревался атаковать австрийцев на их укрепленных высотах, когда получил ужасное известие о свержении Петра. Чернышев сообщил ему это вместе с приказом от сената тотчас же оставить прусскую армию. Это важное происшествие разрушило весь план кампании, так как одновременно с этим получены были распоряжения из Пруссии и Померании для возобновления враждебных действий со стороны русских. При таком перевороте мнений в русском дворе королю следовало ожидать, что тот же корпус через несколько дней снова соединится с его врагами или же самостоятельно откроет действия против него. От него зависело обезоружить эти 20 000 человек; но он поступил как раз наоборот, отпустив русских со всеми доказательствами дружбы и уважения. На обратном пути во всех королевских областях они были снабжаемы всем необходимым, как будто продолжали еще быть прусским вспомогательным корпусом. Великодушное поведение короля было причиной, что русские генералы весьма неохотно покидали прусскую армию. Чернышев расставался с особенным сожалением с Фридрихом, который наградил его поистине царскими подарками.
Приказ об отступлении русских оставался тайной несколько дней, как для русских войск, так и для пруссаков; в австрийском лагере тоже ничего не подозревали. Для содержания столь большого корпуса необходимы были распоряжения, которых невозможно было исполнить в один день, и он должен был выступить в путь лишь через три дня. Этим драгоценным временем Фридрих мастерски воспользовался. Он решил безотлагательно атаковать австрийские укрепления на высотах у Букерсдорфа, причем имел за собой то преимущество, что русские все же займут свои позиции в боевом порядке и будут защищаться при атаке; затем он был убежден, что Даун противопоставит русским часть своих войск и тем ослабит себя. Одновременно с этим он хотел дать русским на прощанье наглядное доказательство мужества и военного искусства пруссаков. Чтобы рассеять внимание Дауна и обмануть его насчет неприятельской позиции на правом фланге, ему должны были грозить атакой многие небольшие корпуса под начальством принца Вюртембергского, генералов Мантейфеля, Габленца и Рамина. После того как приняты были все эти меры, 20 июля, с наступлением ночи, начали сооружать большую батарею в равнине, лежащей перед укрепленными горами.
Горы эти были высокие и крутые, окруженные частоколами и засеками; на вершинах их расположены были сводчатые редуты; некоторые высоты были отделены друг от друга ущельями, другие же соединены укреплениями. Всеми этими позициями командовал генерал О’Келли. Днем на равнине не было еще никакого следа прусского лагеря, ни даже сторожевых постов; в продолжение одной ночи образовалась тут целая боевая линия, стоявшая уже с рассветом в боевом порядке. Огромная батарея из 45 гаубиц и 12 больших орудий была уже сооружена и словно выросла в несколько часов из земли. Другая батарея из 30 тяжелых орудий была устроена на небольшом возвышении. Лишь только достаточно рассвело, пруссаки открыли ужасный огонь. Австрийская конница, расположенная в долинах между горами, была приведена в сильное замешательство градом гаубиц[307]и забилась далеко в горные овраги, причем по пути опрокинула и увлекла в своем бегстве стоявшую рядом с ней для защиты горных гарнизонов пехоту. Тогда пруссаки открыли сильный огонь по укреплениям и стали штурмовать их с тыла и с флангов. Некоторые лучшие прусские полки под предводительством генерала Меллендорфа были предназначены для этого опасного дела. Ни отвесные горы с нагроможденными на них окопами и волчьими ямами, ни засеки, ни орудия, превращавшие каждую гору в форт, не могли остановить наступления пруссаков, которые штурмовали везде, где только могли найти точку опоры под ногами. Генерал Меллендорф нашел менее затруднительный доступ к этим горам через лес; он тотчас же воспользовался им, а так как лошади не могли взобраться на крутизну, то солдаты из полка наследного принца потащили сами одно орудие на гору. Враги бежали отовсюду, и через 4 часа горы эти, укрепление которых стоило стольких трудов, были завоеваны, убито 1400 человек неприятелей и взято 2000 пленных. Кроме того, пруссаки захватили порядочное число орудий и погнали австрийцев по направлению к их главной армии. Столь важный для австрийцев проход при Лейтмансдорфе был тоже утерян ими во время этого сражения. Даун выслал в помощь атакованным генерала Брентано с корпусом, но было уже поздно, и корпус этот был увлечен в общем бегстве. Австрийцы пробовали также сделать вылазку из Швейдница, но скоро были отбиты.
Пока все это происходило, все русские и прусские войска, самые отдаленные от места сражения, стояли под ружьем и наблюдали за главной австрийской армией, которая, однако, спокойно осталась на месте. Но еще в тот же вечер Даун оставил свою позицию и ушел глубже в горы. Знатнейшие русские генералы находились в качестве зрителей при короле на местах сражений. Фридрих дал отъезжающим русским перед их отбытием необыкновенное военное зрелище на память о себе. Он был удовлетворен тем сознанием, что не пользовался услугами этих союзников в течение нескольких недель их пребывания. Кроме казаков, маршировавших в Богемию с генералом Нейвидом, русский корпус все время стоял спокойно в своих лагерях. Ни один русский не пролил крови за прусского короля, который теперь, как и до этого, сражался со своими врагами без посторонней помощи[308].
На следующий день после этого большого сражения, 22 июля, русские покинули прусскую армию: вожди очень неохотно, так как не надеялись найти где‑либо подобную военную школу, – рядовые же весьма охотно, так как они терпели большой недостаток в съестных припасах, кроме хлеба, который им раздавали аккуратно всякий день; получая весьма скудное жалованье, они не могли себе ничего купить другого, а в Силезии нельзя было теперь грабить. Два фунта хлеба ежедневно без всякой другой пищи было слишком мало для русского желудка. Голодные солдаты, завидя прусских офицеров, указывали на рот, пожимая плечами, а многие из них тайком бегали в прусский лагерь просить хлеба, и если им давал кто‑нибудь из состраданья, то они бросались в ноги своим благодетелям, чтобы показать им свою благодарность, и скорее уходили со своей добычей.
Венский двор был теперь сильно озабочен тем, что кончился срок перемирия с Портой. Ввиду этого барон Пенклер, живший еще до этого долгое время в Константинополе и знакомый с турецким языком, был отправлен к султану в качестве посла с драгоценными подарками. Но король все же ожидал выступления турок в сентябре. Эту надежду и план, составленный им на случай неудачи, он высказал в тайной корреспонденции герцогу Бевернскому. Если бы ему не посчастливилось при атаке укрепленных высот, то он намеревался после ухода русских прикрыть лишь Нейсе и Козель, пока не появятся турки. С этой целью еще до Букерсдорфской битвы герцог Бевернский отправился со своим корпусом в Козель, а генерал Вернер – в Нейсе.
Благодаря неудачному сражению при Букерсдорфе Даун был отрезан от всякого сообщения со Швейдницем; дорога туда была теперь отовсюду открыта для короля, который стал делать последние распоряжения для осады этой крепости. Он вызвал обратно из Моравии герцога Бевернского, который совершил там вторжение и где командовавший под его начальством генерал Вернер добился немалых успехов; но все иные соображения должны были теперь уступить место завоеванию Швейдница. Войска эти эскортировали возвращавшиеся из Нейсе тяжелые орудия, недостаток которых был причиной оттяжки осады. Фридрих беспрестанно требовал ускорения марша, на что герцог отвечал: «Все, что могут вынести люди и лошади, будет и должно быть исполнено».
Приготовления к осаде были необыкновенны; одни только округа Нейштадтский и Леобшюцкий должны были поставить 365 погонщиков, 730 лошадей и 866 повозок, запряженных четверками. Среди этих приготовлений Даун ушел в высокие Совиные горы и, казалось, начинал отчаиваться в своих удачах; к довершению всего, один из лучших австрийских полководцев, генерал Драсковиц, попал в плен близ Нейсе. Но осада началась лишь 8 августа. Генерал Тауэнцин был отозван из Бреславля и получил командование над осадным корпусом, который состоял из 24 батальонов пехоты, нескольких полков конницы и очень многочисленной артиллерии. Осаждающих прикрывала армия под начальством короля и корпус под командованием герцога Бевернского. Осада эта, с военной точки зрения, была самой замечательной в этой войне, как по искусным атакам и оборонам, так и по длительности и разным побочным обстоятельствам. Из них следует заметить одно, никогда еще дотоле не замечавшееся. Два француза, старые друзья и бывшие товарищи брани, Грибоваль и Лефевр, командовали в качестве инженеров внутри и вне крепости. Первый состоял еще на французской службе, но был отослан Людовиком XV в австрийскую армию ввиду больших дарований, а Лефевр служил Фридриху. Оба были писателями. Оба в осадном искусстве выработали особые различные системы, которые защищали в своих литературных произведениях. Теперь для них настал редкий момент доказать перед глазами культивированных наций достоинства своих теорий, пуская их в ход друг против друга. Материалы для этих экспериментов, т. е. человеческая кровь, железо и порох, были предоставлены для их опытов. Лефевр хотел овладеть крепостью преимущественно посредством подкопов, притом весьма быстро. Но он крайне неудовлетворительно исполнил свое обещание и был принужден действовать в большинстве случаев по старым правилам.
На требование пруссаков о сдаче комендант отвечал, что постарается постоять за честь австрийского оружия и приобрести уважение Его Прусского Величества. Начался обстрел, который шел очень деятельно, не прекращаясь ни днем, ни ночью. Так же деятельна была и оборона. Крепостная артиллерия дельно работала, и почти всякую ночь совершались вылазки, успех которых был, однако, невелик.
Даун отдыхал на своих горах; решившись непременно освободить этот пункт, он через шесть дней совершил попытку, исход которой казался ему несомненным. Между австрийской армией и Швейдницем, у Рейхенбаха, вдали от королевской армии, стоял большой прусский корпус под начальстврм герцога Бевернского. Даун собирался атаковать этот корпус со всех сторон и уничтожить его, пока король не подоспел с помощью. Рассчитывая на превосходство своих сил, он надеялся повторить событие при Максене. Четыре корпуса, с Ласси, О’Доннелем, Беком и Брентано во главе, атаковали пруссаков одновременно с фронта, с обоих флангов и с тыла. Герцог поступил в этом случае как великий полководец. Враги атаковали прусский обоз, который был уже, по‑видимому, для них потерян. Некоторые генералы хотели защищать его со своими бригадами, но главнокомандующий запретил им это, говоря: «Если мы будем разбиты, то вряд ли нам удастся спасти что‑либо из обоза; если же победим, то мы его скоро отнимем». Следуя этому мудрому принципу, благодаря которому Фридрих выиграл в 1745 году сражение при Сооре[309], пруссаки предоставили свой обоз на разграбление неприятелю и сражались нераздельно. Генерал Бек продолжал свою атаку очень искусно и энергично, так что приобрел некоторые преимущества, но Ласси и Брентано плохо поддерживали его. Между тем пруссаки везде стали во фронт, надеясь на энергию своего короля.
Эта надежда войск его оправдалась, так как при первых же пушечных выстрелах принц Вюртембергский вскочил на лошадь, поспешил во главе королевской конницы во весь опор на место битвы и ударил на корпус О’Доннеля, который был тотчас же опрокинут. За этой конницей следовала полной рысью так называемая конная артиллерия из королевской армии, а за ней сам Фридрих во главе гусарского полка, за которым должны были поспевать несколько пехотных бригад. Впрочем, еще до их прибытия неприятель был уже совершенно выбит из позиции. Потери его составляли 1200 убитых и раненых и 1500 пленных. Пруссаки насчитывали 1000 убитых и раненых и несколько сотен пленных. Обоз их, который неприятель стал было грабить, был вновь отбит с незначительным уроном.
Много высших и низших начальников обнаружили в этой битве большую храбрость, за которую герцог желал бы их наградить; но король не изъявил на это согласия, говоря: «Если за каждое исполнение долга будут выдаваться отличия, то они, в конце концов, станут весьма обыденными и перестанут быть отличиями». После этого Даун ушел в Глац и оставил Швейдниц на произвол судьбы.
Между тем осада, помимо полковой артиллерии, постоянно продолжалась при помощи 68 орудий и 32 мортир и гаубиц. Гарнизон крепости, хотя и лишенный всякой надежды на освобождение, все же не терял мужества. Съестные припасы имелись у него в изобилии, солдат мог их дешево покупать; кроме того, каждый утром получал стакан водки, а в полдень стакан вина. Вследствие тайной инструкции, данной фельдмаршалом Дауном тотчас же после Рейхенбахского сражения, комендант, генерал Гуаско, предложил капитуляцию. Он хотел иметь свободный пропуск, в чем получил отказ. Тауэнцин ссылался при этом на слова генерала Лаудона, который в переписке своей год тому назад с маркграфом Карлом Прусским по поводу договора о размене пленных положительно заявил, что двор его вовсе не считает себя обязанным ни сдерживать данное слово в вопросе обмена пленных, ни исполнять какое‑либо иное обещание. Шесть дней спустя комендант возобновил предложение, предоставляя пруссакам все орудия, все магазины и кассы и обещая не воевать со своим гарнизоном против короля в течение года. И на такое предложение не обратили почти никакого внимания. Вскоре после этого одному императорскому офицеру удалось пройти мимо прусских форпостов и принести генералу Гуаско приказ не отступать от условия свободного пропуска вплоть до крайней нужды.
Однако искусные подкопы Лефевра требовали много времени и вначале мало приносили пользы. Это были так называемые нажимные пули – превосходное изобретение Белидорса, значительно расширившее науку о подкопах как в основах ее, так и в применении, и употребляемое здесь впервые надлежащим образом[310]. Разнообразная цель этих пуль состояла в том, чтобы на расстоянии от 30 до 40 футов разрушать галереи осажденных с помощью взрыва мин, бросать контрэскарпы в крепостные рвы, устроить новый обеспеченный пункт атаки и открыть без урона и без штурма путь, находящийся под прикрытием, и внешние укрепления; с помощью такого изобретения, применяемого против осаждающих, можно было, кроме разрушения их мин и ложементов, взрывать их батареи на брешах и приблизить собственные орудия к городу. В течение осады было изготовлено много таких нажимных пуль; их наполняли, зажигали, но некоторые из них не имели никакого действия. Были сделаны подземные слуховые ходы, чтобы выследить ходы и местонахождение неприятельских подкопов. Иногда минеры враждебных партий встречались под землей; пока их отделяли земляные стены, они употребляли вонючие пули, распространявшие с отвратительнейшим запахом дым и удушливые пары; завидя же друт друга, они сражались на пистолетах. На более далекие расстояния пользовались паропроводными подкопами, которые, при удачном действии, не только убивали неприятельских землекопов, но и разрушали их мины.
Императорские минеры по численности сильно превосходили прусских, вследствие чего многие попытки последних были неудачны. Это была в полном смысле слова подземная война, при которой враждебные стороны задирались на все лады, но которая принесла однако мало пользы пруссакам. Лефевр был в совершенном отчаянии, так как высокие и низкие начальники прусской армии относились к нему равнодушно, даже презрительно. Его военное честолюбие и слава изобретателя были затронуты самым чувствительным образом; он оплакивал свои несбывшиеся надежды быстрой осады и свою, им же самим признанную теорию, долженствовавшую увековечить его имя; он добивался теперь только смерти, потому ходил на самые рискованные предприятия. Король был до того тронут отчаянием этого офицера, что он, который редко прощал начальнику неудачу и никогда не прощал неспособности, забыл потерю стольких денег и крови, забыл столь долгую проволочку военных операций и сам стал утешать несчастного Лефевра.
Между тем надземная перестрелка свирепствовала беспрестанно с обеих сторон. Каждый час днем и ночью приносил дань смерти. Императорские войска в Швейднице больше всего страдали от этого ужасного положения. Добровольцы их, предпринимавшие до сих пор самые опасные работы, начинали уже тяготиться своим уделом. Вознаграждения, получаемые ими, были для них вернейшими залогами смерти. Тогда упразднили все их тяжелые предприятия, и число их с тех пор ежедневно, даже ежечасно стало уменьшаться. Все австрийские инженерные офицеры были либо убиты, либо ранены. Тяжелые орудия были без лафетов, а для легких орудий уже обнаруживался недостаток ядер.
Между тем тут совершен был не один подвиг. Императорский капитан Бради защищал шанец, с которого бежали все его солдаты; при нем осталось лишь 15 человек против нескольких сотен осаждающих пруссаков, которые наполовину уже взобрались на бруствер; схватив пилы, эта горсть австрийцев отпилила бруствер, и в ту минуту, когда силы их были совершенно истощены, они вдруг получили подкрепление и удержались на своем посту. Другой геройский поступок был совершен императорским поручиком Вальдгютером и его храбрым отрядом. Дело касалось весьма необходимой, но и весьма опасной вылазки в пропасть, чтобы уничтожить грозное действие трех почти законченных прусских подкопов. Вальдгютер предложил свои услуги для этого предприятия, выбрал себе в помощники 32 венгерца и с ними прыгнул в так называемую воронку, пропасть глубиною в 20 футов, где ожидавшие их пруссаки стояли на одном колене, держа вверх штыки. Те, кто не напоролся на них, так яростно стали рубить пруссаков саблями, что последние бежали с большим уроном.
Фридрих усердно посещал траншеи и был весьма недоволен неожиданным замедлением. Он сам делал соответствующие распоряжения, доказывавшие его знания осадного искусства, и велел соорудить брешь‑батарею. И все же завоевание этого пункта многим казалось еще весьма сомнительным, и после двухмесячных кровавых трудов стало несомненным, что Швейдниц в скором времени должен быть взят, или же придется снять осаду.
Честолюбие, свойственное одному Фридриху, не желавшему принимать никаких условий от осажденных неприятелей, было причиной такого тяжелого положения. Комендант, желавший снять с себя всякую ответственность, просил позволения выслать одного офицера к Дауну. И в этом он получил отказ, и осада продолжалась еще три недели с непроизводительной затратой человеческой крови, времени и денег. Наконец случай помог осаждающим. Одна прусская гаубичная граната попала в крепость, ударилась о балку крытого прохода, а оттуда отлетела в пороховой склад, наполненный 11 центнерами пороха, дверь которого была не заперта. Благодаря этому целый бастион Яуэрникского форта с двумя австрийскими гренадерскими ротами взлетел на воздух; восемь офицеров со своим начальником, майором Бертгольдом, очень храбрым человеком, сидевших как раз за обедом, в одно мгновение вместе с 200 рядовых сделались жертвой смерти.
В крепостных сооружениях возникла огромная брешь, так что доступ туда стал гораздо легче. В следующую за этим ночь осаждающие взорвали четвертое нажимное ядро, занимавшее пространство в сорок футов; действие его было поразительно. Все соседние подкопы крепости были разрушены, причем взлетела на воздух часть прикрытого пути и сделана была брешь; место это от самой пропасти и до бруствера оказалось покрыто изверженной землей. Тогда начали готовиться к штурму, которого Гуаско, однако, не дождался. Он сдался на следующее утро, через 8 часов после взрыва подкопа, 9 октября, через 63 после открытия траншей. Оставшийся гарнизон из 9000 человек попал в плен.
Король почтил обнаруженную комендантом храбрость и пригласил его к обеду. Он великодушно забыл, что этот итальянец весьма недостойно поступил с прусским гарнизоном при взятии Дрездена, позорно нарушив капитуляцию генерала Шметтау. Его же условия были точно соблюдены, как и все те, которые пруссаки подписывали в качестве победителей. Они нашли в крепости 352 орудия, 55 400 ядер, бомб, гранат и еще свыше 1000 центнеров пороху; из провианта – 2000 центнеров муки, 740 центнеров сухарей и 25 000 хлебов. Эта осада стоила Пруссии 3033 убитых и раненых, а австрийцам – 3552 человека. Пруссаки сделали 172 163 пушечных выстрела, а австрийцы – 125 453.
Пленные офицеры и рядовые были отправлены в Пруссию. Тем, у которых были деньги, разрешено было путешествовать сухим путем, остальных король на свой счет перевез на кораблях из Штеттина. Страшная буря застигла этот маленький флот. Людям, которым так долго во время осады пришлось бороться со смертью против других людей, предстояла новая борьба со стихиями. Несколько кораблей пошло ко дну со всем своим грузом; другие же были выброшены на берега польской Пруссии, причем нескольким сотням пленных удалось бежать через Польшу на родину.
Народ в Вене был необыкновенно возмущен против Дауна. Озлобление дошло до того, что супругу фельдмаршала забрасывали насмешками, когда она ехала ко двору, а карету ее встречали целым градом ночных колпаков, синонимов бездеятельности ее мужа. Появлялись то ругательные произведения, то сатирические гравюры, которые прибивались к дворцу Дауна, даже к императорской резиденции. Одна из этих гравюр особенно правдива и остроумна. Она представляла осаду Швейдница. Гуаско, стоя на валах крепости, молит о помощи. На большом расстоянии от крепости выстроена как для парада армия Дауна, наблюдающая в качестве зрителей за происходящим. Фельдмаршал сидит перед фронтом в кресле, в большом ночном колпаке, и держит в руках дарованный папой освященный меч, высоко подняв его, как бы благословляя свои войска. На ножнах этого меча красуется надпись: «Не убий!» Слева от фельдмаршала стоит Лаудон со связанными назади руками и потупленным взором. Справа – Ласси, держащий в руке сверток пергамента с надписью: «План кампании 1763 года»; на самом пергаменте, однако, ничего не написано. Остальной генералитет стоит отдельными группами, из которых одни протирают глаза спросонья, другие ломают руки над головой, а третьи злорадствуют.
Король приготовился идти в Саксонию. Но так как его научил горький опыт и он сильно опасался за свои силезские крепости, то принял все возможные меры, чтобы обеспечить их от нападения врасплох во время своего отсутствия; кроме того, он оставил в Силезии герцога Бевернского с сильным корпусом. Еще до своего выступления он выслал вперед в Саксонию генерала Нейвида с 20 батальонами и 45 эскадронами для подкрепления армии принца Генриха. Полководец этот и здесь проявил большую деятельность. Генерал Беллинг, сражавшийся до сих пор против шведов, после заключения мира с ними покинул Мекленбург и присоединился к армии Генриха, который оказался в состоянии действовать активно и долго мешал соединению австрийцев с имперцами. У Дебельна он атаковал австрийского генерала Сербеллони и обратил его в бегство, причинив урон в 2000 человек. Сербеллони в свою очередь атаковал через несколько недель прусские передовые отряды, но был отбит и снова потерял 1000 человек. Замечательно, что в первый раз, когда этот полководец выезжал из Вены в армию, императрица убеждала его беречься от необыкновенной деятельности прусского короля. Другие большие сражения произошли еще под предводительством неутомимого Зейдлица при Ауэрбахе и Теплице, причем и этот генерал разбил неприятелей, отнял у них 600 повозок и множество пленных. Генерал Клейст тоже обнаружил свое мужество, сопровождаемое обыкновенно удачами. Он атаковал близ Вальдсгейма австрийского генерала Цетвица и взял его в плен вместе с 2000 человек. Вскоре после того он пленил при Эдеране еще 500 человек.
Между тем и австрийцы дождались торжества. Они атаковали со всей своей конницей один прусский отряд, который не устоял против силы, в 4 раза его превосходящей, и лишился 500 человек. Веллинг также вторгся в Богемию, собирая контрибуции вплоть до Эгера. Венский двор, раздраженный столь частыми неудачами, отнял начальство у Сербеллони и передал его Гаддику, который действительно проявил больше энергии и не раз заставил принца Генриха менять позицию. Пруссакам необходимо было сражение, чтобы поддержать свое положение. Генрих расположился лагерем у Фрейберга, а в это время большой австрийский корпус под начальством генерала Кампителли соединился с имперцами, которыми командовал принц Штольберг. Войска эти при своих военных операциях походили на металлическую лошадь, которая, по словам маршала саксонского, хотя и поднимает постоянно ногу, но никогда не подвигается. Соединенные враги положились теперь на превосходство своих сил и дали пруссакам удобный случай для сражения. Битва произошла при Фрейберге 29 октября. Она длилась всего два часа, но была очень кровопролитна и решительна. Легкие австрийские войска были опрокинуты, имперская армия атакована за своими окопами и отбита за Мульду. Регулярные австрийские полки, тоже встретившие прусский корпус, сочли, что они в отдельности слишком слабы и не могут оспаривать у пруссаков победы; они сражались недолго и обратились в бегство, оставив свою позицию; их бросилась преследовать прусская конница под предводительством генерала Зейдлица, которому и приписывают удачный исход битвы. Победители насчитывали в этот день 1400 убитых и раненых; неприятели – свыше 3000 человек. 440 из них было взято в плен вместе с 28 орудиями, 9 знаменами, большим количеством обоза и множеством повозок со снарядами.
Через несколько дней после битвы сюда прибыл генерал Нейвид со своим корпусом. Он получил приказ занять высоты у Вейсига близ Дрездена и вновь открыть бомбардировку по городу со стороны Нового города. Но он прибыл слишком поздно: Даун тоже отправил корпус из Силезии, чтобы удержать за собой преимущество в Саксонии, и корпус этот во главе с принцем Альбертом овладел этими высотами ранее.
Разбитые армии выступили в Богемию, куда был отправлен вслед за ними Клейст, с летучим отрядом в 6000 человек; он разрушил там различные магазины и собирал контрибуции вплоть до ворот Праги. Генерал этот получил от короля приказ сжечь известное число деревень вместо протеста жестокостям австрийцев в курфюршестве Бранденбургском. Благородный Клейст примерно исполнил этот приказ. Он велел собрать множество соломы и хвороста на высокой горе и зажечь все это вместе с несколькими жалкими хижинами по соседству, из которых предварительно выселили их обитателей со всем имуществом.
Король получил известие о победе при Фрейберге на своем пути в Саксонию. Этим были ускорены зимние расквартирования его войск, расположившихся цепью от Тюрингии через Саксонию, Ловозиц и Силезию, причем король заключил с австрийцами перемирие. Последним от всех их завоеваний, в конце этой седьмой кампании, остались лишь небольшой участок у Дрездена и графство Глац. Король, лишенный помощи русских, показался им еще настолько могущественным, что они хотели отдохнуть и потому очень обрадовались перемирию, которое, однако, касалось лишь Саксонии и Силезии.
Союзники открыли кампанию при неблагоприятных обстоятельствах. Хотя к ним должны были присоединиться 20 000 русских, о выступлении которых было уже договорено и для которых уже сооружались магазины, но они не явились[311]. Притом главная поддержка в лице Англии, очевидно, изменила королю. Новое британское министерство, как было сказано выше, весьма неблагосклонно относилось к германской войне и потому не обнаруживало ни малейшего усердия для поддержки операций Фердинанда. Но ввиду того, что господствовавшему тогда министру, лорду Бьюту, еще казалось неуместным пренебречь настроением всего народа, весной было послано известное число рекрутов и новый полк горных шотландцев в Германию, где повсеместно все оказывали сильное желание воевать. Так как опустошенные земли Вестфалии и Нижней Саксонии могли дать лишь скудное продовольствие, то правительство этих областей закупило множество съестных припасов и зерна в Англии и в портах Балтийского моря. Между тем к военным удачам немцев присоединилось новое благоприятное обстоятельство. Герцог Брольи пал жертвой своих версальских врагов; он лишился начальствования в Эльзасе, был отправлен в свои поместья и должен был сложить с себя командование армией, которая вновь была передана маршалу д’Этре.
Между тем к концу зимы союзные войска вновь мобилизировались для открытия кампании 1762 года. Наследный принц атаковал замок Аренсберг, занятый французами и необходимый им для поддержания сообщения с Касселем. Комендант Мюрет потребовал свободного пропуска, на что согласия не последовало, и замок был энергично обстреливаем. После шестичасовой канонады Мюрет сдался с 240 человек на волю победителей. С обеих сторон не было ни одного убитого и раненого, кроме одного английского офицера. Наследный принц, пользуясь приобретенными преимуществами, подошел к Рейну, набирая везде рекруто