Лекция: Д.В. Глуговский член Секции групповой психоаналитической психотерапии Общества психоаналитической психотерапии horosho@nm.ru 3 страница
Мы уже описывали иррадиацию инцестуозного запрета на все межполовые взаимодействия. Точно так же и ритуализация сексуальных действий распространяется на все формы жизнедеятельности. В процессе развития ритуал оформляется в самостоятельный социальный организм, отчуждается от сексуальности и в каждом отдельном случае развивается самостоятельно. Первоначальная сексуальная направленность ритуала утрачивается, снимается, его целенаправленность изменяется. В момент своего зарождения околосексуальный ритуал имеет универсальный характер, но впоследствии его целостность раздробляется и от него отпочковываются всевозможные специализированные ритуалы, обслуживающие и упорядочивающие отдельные специфические формы жизнедеятельности, порой очень далёкие от сексуальности. Примером может служить ритуал пожатия руки при встрече, который изначально регулировал отношения между сексуальными соперниками. Остаточное значении сохранилось в восточнославянских культурах, где до сих пор не принято пожимать руку женщине.
Таким образом, ритуал из средства удовлетворения потребности превращается в средство и цель одновременно, так как его раздробление и обогащение обогащает также и самоё жизнедеятельность, даёт возможность удовлетворения всё более частных потребностей. Иерархия особей в рамках одного вида постепенно дополняется иерархией потребностей и способов их удовлетворения. Эта вторая иерархия в процессе своего развития интегрируется в самостоятельную систему взаимодействий, но уже не индивидов непосредственно между собой, а индивидов через посредство инструментов и информационных значений, а в дальнейшем — и самих этих инструментов и значений вне их отношения к отдельным индивидам, вне зависимости от них.
Последнее есть социальность в чистом виде, та социальность, которая уже не имеет обратной связи с индивидуальными потребностями и их удовлетворением, которую я в начале этой работы назвал социальным генотипом, генотипом наизнанку, имеющим для человека то же жёстко регламентирующее значение, что и генотип биологический. Эта система начинает оформляться как самоценная, самодостаточная и самодвижущаяся. Целью её развития является уже не человек, а она сама, её собственные разветвлённые потребности, которые со временем всё чаще вступают в непримиримое и неразрешимое противоречие с интересами человека и как индивида, и как вида.
Сексуальные отношения, их ритуализация, положили начало, с одной стороны, тотальной социализации индивида, с другой — становлению и развитию самой социальной системности. Изначально индивид был и субъектом и целью своего развития. Социальные отношения закрепляли численность вида, его растущую экспансию и способствовали повышению жизненного уровня, так как избавляли человека от непосредственного биологического (материального) противостояния всей остальной природе. Именно материальная сторона социальных отношений, их инструментальность, предметность были абсолютным благом для человека, который через возникшее общественное материальное производство стал опосредованно воздействовать на природу, избегая необходимости в поисках удовлетворения своих витальных потребностей каждый раз рисковать своим телом, своей жизнью.
Но этому этапу развития цивилизации предшествовала длительная эволюция биологического типа системности, которая привела в конце концов к революционной смене полярности взаимодействий, к переходу от примата биологичности к социальным формам детерминации. В этом контексте (и только в этом) можно утверждать, что первичным был не материальный фактор, а идеальный, так как вне развитой системы надбиологических социальных взаимодействий совместное материальное производство невозможно и никакое количественное увеличение и совершенствование биологической функциональности не могло привести к инструментальному отношению индивида к объекту своей деятельности. Только возникновение ритуального, а впоследствии и знакового сообщения индивидов между собой создало предпосылки к появлению и развитию материальной предметной сферы социально организованной жизнедеятельности вида.
Сексуальность и лежащая в её основе межполовая ассиметрия внутри вида первоначально дали толчок к переходу от биологического принципа автономности каждого отдельного индивида к более высоко организованному принципу кооперативности. Это утверждение вполне естественно может вести к выводу о глобальной роли сексуальных отношений в развитии цивилизации вообще, к выводу о том, что сексуальность есть краеугольный камень и движущая сила исторического процесса. Однако, на мой взгляд такие выводы неверны в принципе. Ошибка здесь заключена в том, что, рассуждая подобным образом, мы пренебрегаем логическими принципами развития. Один, пусть крайне важный и показательный момент переоценивается и экстраполируется в неизменном виде на всё последующее историческое движение. Это омертвляет реальный процесс, выхолащивает его и достигнутая таким образом картина мира оказывается статичной и неполноценной.
Особенное значение сексуальной функции заключено не в ней самой, а в том, что она, в силу своей исторически сложившейся специфичности, стала материальным носителем процесса перехода живой природы из одного качества в другое, стала его передаточным звеном. Сразу же, как только переход совершился, приобрёл свойства ведущей функции исторического развития, сексуальность стала терять свой исключительный статус и приближаться к положению одного из рядовых свойств живых организмов. Она тоже изменила свою качественную направленность, но уже никогда с тех пор не находилась на острие главного противоречия эволюционных процессов. Её значимость постепенно угасала вместе с напряжённостью самого этого противоречия, которое теряло актуальность, уступая место новому историческому противостоянию более высокого уровня. Поэтому представляются наивными попытки придания сексуальности особенного тайного или мистического смысла. Они нисколько не проясняют вопрос, скорее наоборот, выводят его из сферы научного внимания.
Для адекватной оценки современного состояния сферы сексуальных отношений как биолого-социальной функции необходимо не выделять её в отдельный, самостоятельный объект изучения, но, наоборот, как можно более широко включать её в общий контекст развития социума, выявлять связи сексуальности с механизмами общественного функционирования, которые в настоящее время и определяют роль и значимость сексуальных отношений в сложной и разветвлённой иерархии тенденций и направлений современного общества. Необходимо выводить её специфику не из неё самой, но из её связей с внешними феноменами как социального, так и биологического порядка, которые и определяют её реальный статус и перспективы дальнейшего развития.
В момент перемены полярности противоречия и возникновения нового качества развития (этот период мы называем условно, он мог длиться и тысячи лет) сексуальная функция инициировала надбиологические кооперативные взаимодействия, которые в течение долгого времени не имели собственной системности и носили эротический характер. Попутно примем предположение, что этот этап развития социальности был построен на матриархальной иерархии отношений (тема и размеры данного текста не позволяют рассмотреть этот вопрос подробно).
Если в начале этого периода социальная регламентированность регулирует только сексуальные взаимодействия, то в дальнейшем ритуальность постепенно распространяется на все сферы жизнедеятельности, всё более далёкие от межполовых отношений. Она растёт и количественно и качественно, она начинает производить сами формы жизнедеятельности, которые, будучи порождёнными вне биологических регламентов, изначально имеют социальную ориентацию. Накопление таких форм приводит в конечном итоге к интеграции их в специфическую систему взаимодействий, которая относится к подобной ей биологической системе как к внешней, вступает с ней в динамическое противоречие.
С этого момента начинается развитие цивилизации, статус гуманоидности становится необратимым. С этого же момента сексуальность перестаёт быть абсолютной функцией, порождающей социальность. Она постепенно меняет свои формы, превращается во второстепенный фактор эволюции, так как социальность приобретает свойство саморазвития. Меняется сфера её влияния. Если до сих пор сексуальные взаимодействия определяли развитие живой материи в целом, то теперь это глобальное значение сужается и регламентация распространяется только на отношения индивида и социума. Это происходит потому, что социум, обретая собственную системность, теряет непосредственную связь с биологической организованностью жизни, генетические законы становятся внеположными по отношению к социальности, а носителем биологических закономерностей становится в большей мере индивид, чем вид в целом, так как видовая самодостаточность определяется не столько его биологической, сколько социальной организованностью. Связь социальности с биологическими закономерностями осуществляется через индивида, вид же, как целостное природное образование, становится пассивным по отношению к социальной системности.
Вид может продуктивно противостоять только другому такому же виду. Социальность таковым не является, она организована по совершенно иным правилам и представляет собой уже не антагонистическую по отношению к виду единицу, а надстройку над ним, ему не противостоящую, но его снимающую.
Ограничение сексуальных взаимодействий рамками отношения индивид-социум ведёт к их интенсификации, так как освобождает их от неспецифических функций переходного периода. По всей видимости, именно с этим связано окончательное закрепление круглогодичной половой активности человека. Здесь происходит своеобразный возврат к изначальному состоянию. Так как межполовые отношения перестают явно играть консолидирующую общество и определяющую его статус роль, они становятся частными, мединдивидуальными. Но полного возврата нет, так как сексуальность уже перестала быть функцией, ограниченной только производством жизни. Вовлечённый в половые взаимодействия постоянно индивид, независимо от того, как он осознаёт и оценивает эту свою деятельность, занимается не столько производством жизни, сколько производством отношений, а в конечном итоге — производством социальности. Околосексуальные ритуалы не только упорядочивают на социальной основе межполовые связи, не только ограничивают их и, фактически, выхолащивают, лишая их изначальной биологической целесообразности, но и позволяют индивиду полноценно функционировать в рамках социума, дополнять свой статус биологического организма качеством личности.
Переход вида в цивилизованное состояние имеет результатом возникновение тенденции к абсолютной экспансии по отношению ко всей остальной живой природе. Человеку не может противостоять ни один другой биологический вид. Это означает исключение человека из сферы регуляции его жизнедеятельности механизмами естественного отбора и, как следствие, появление некоторых деформаций в биологической эволюции вида.
Невыбраковка физиологически неполноценных особей приводит к определённой деградации, к потере уровня выживаемости каждого отдельного индивида в условиях естественноприродной среды. Но деградация избыточно компенсируется развивающейся ускоренно средой искусственной, так называемой второй природой. Эту ускоренность следует рассматривать не только применительно к данной ситуации, но и относительно любых биологических эволюционных процессов. Рост и продуктивность экспансии человека определяется прежде всего этим. Но её осуществление следует относить не к виду в целом, а только к его ускоряющейся функции — социальности и порождаемому ею материальному инструментальному миру.
Социальное не столько подавляет в человеке биологическое, сколько обгоняет его, делая биологическую функциональность малоэффективной, заменяя её новыми специфическими механизмами. Человеку становятся ненужными острота зрения, слуха, физическая выносливость и другие подобные качества. Биологическое вырождение вида, безусловно, происходит, но этим вполне можно пренебречь, так как абсолютные показатели этого процесса многократно уступают относительным. Вид в целом, обогащённый социальными преимуществами, интенсивно развивается. Поэтому правильнее говорить не о деградации, а о переориентации вида, о смене полярности направления его развития. Такая ситуация логически ведёт, в тенденции, к новому качественному изменению в развитии вида, к полному замещению биологической регламентации жизнедеятельности регламентацией социальной. (К этой последней я отношу не только и не столько гуманитарные формы регулирования, сколько материальные инструментальные следствия цивилизации — медицину, строительство, транспорт, энергетику и т.д.)
Длительное преобладание одной из парных, дополнительных функций в какой-то момент омертвляет другую, превращает её в малопродуктивный излишек, тормозящий дальнейшую эволюцию. Однако в реальности этот процесс не может воплотиться до конца, прежде всего потому, что единственным (и единственно возможным) материальным носителем функциональности человека — и биологической и социальной — является его собственное тело, которое только в очень узких пределах позволяет инструментальное к себе отношение. Оно навсегда останется самоценным для личности, так как сама по себе личностная организация индивида строилась как дополнительная к организации биологической. Можно предположить, что личность, как социальная эманация, способна в перспективе существовать вне биологического тела, на каких-либо иных основаниях, но в этом случае мы будем говорить уже не о виде человек, а о какой-то другой форме существования, пока неизвестной. Но уже никогда телесность не будет ведущей функцией индивида, так как никогда биологическое развитие не догонит и, уж тем более, не превзойдёт развитие социальное. Поэтому человек обречён на постоянно прогрессирующее отставание своей биологической сущности от своей же сущности социальной.
В этом ракурсе отчётливо видна эволюция сексуальной функции. Основная её роль заключается в преодолении этого отставания на индивидуальном уровне. Ни одна другая биологическая функция не способна сколько-нибудь значительно его компенсировать.
Я уже говорил о том, что особь в дочеловеческом состоянии только через половую ассиметрию может преодолеть биологический принцип автономности и перейти к кооперативности. Вне межполовых взаимодействий она целиком и полностью самодостаточна и особи одного вида удерживает вместе только идентичность их индивидуальных отношений с окружающей средой. Такую совместную жизнедеятельность можно назвать псевдосоциальной, так как в ней наличие внешних признаков социума не подкреплено функционально обусловленной кооперативностью.
Точно такое же явление, но с обратным знаком, мы можем наблюдать в цивилизованном сообществе, встречая социально высокоадаптированных индивидов, жизнедеятельность которых полностью выстроена на принципах кооперативности. Формально они остаются биологическими особями, но биологическая функциональность в них настолько редуцирована, что, по сути, они таковыми уже не являются. Смысл и цель их жизни исчерпываются отправлением только социальных функций. Рассмотрим это подробнее.
Современный социум даёт индивиду возможность удовлетворять свои витальные потребности, не вступая при этом ни в какие межиндивидуальные биологические контакты. Разумеется, такой индивид не может избежать контактов с другими индивидами вообще, но он может выступать в них в роли только лишь социального оператора. Он перестаёт в этом случае выглядеть для своих партнёров индивидуумом, обладающим уникальными биологическими особенностями, перестаёт быть автономным субъектом своей деятельности. Витальные потребности он может удовлетворять как социальное существо, то есть — анонимно.
Между индивидом и его потребностью, между индивидом и другими индивидами стоит нечто, регулирующее деятельность индивида, его контакты с себе подобными, его потребности и даже его мировоззренческую ориентацию. Этим нечто выступают неперсонифицированные социальные закономерности, которые материально проявляются то как юридические, политические или экономические правила и запреты, то как транспортная пробка или вызвавшая волнение телепрограмма, то как и вовсе незаметные бытовые мелочи, создающие определённый жизненный фон и никогда не ассоциирующиеся с социальными механизмами, хотя в реальности напрямую с ними связанные.
Социум становится абсолютным посредником между индивидом и всем остальным миром, посредником, гарантирующим определённый жизненный стандарт, но взамен отнимающим у индивида его биологическую автономность. Чем выше гарантии, тем уже сфера выбора, степень индивидуальной свободы. Логически продолжая эту тенденцию, нетрудно представить себе некую утопию, где индивид может удовлетворить любую свою потребность, вплоть до мельчайших, не прилагая для этого никаких усилий, не совершая никаких действий, но при этом удовлетворение окажется полностью вынужденным, его возможность заблаговременной и гарантированно избыточной, а индивид будет лишён всякой возможности желать непредусмотренного, неучтённого, и этим — возможности реализовать себя уникально, автономно.
В этом, собственно, и заключалась великая мечта человечества об «обществе всеобщей справедливости». Рождение такой фантазии оправдывает только то, что в те времена, когда она вынашивалась и формировалась, составляющие её негативные тенденции находились в зачаточном состоянии и были совсем не очевидными. Очень многие великие социальные мыслители, от Платона до Маркса, переоценивали и возможность и необходимость полной социальной адаптации индивида в условиях абсолютной социализации вида.
Однако, неверно было бы прогнозировать историческое развитие именно таким образом. Никакие, даже самые яркие и очевидные тенденции не достигают своего полного развития. Эволюционный процесс всегда и обязательно прерывается возникновением нового антагонистического качества, нового противоречия. По крайней мере, до сих пор было так, и у нас пока нет оснований предполагать в будущем кардинальные перемены мировой схематики.
В философской литературе разных направлений достаточно подробно обсуждался вопрос об отчуждении работника от продукта своего труда. Гораздо меньше внимания уделялось другой форме отчуждения межличностной. Этой темой интересовались, в основном, социологи и социальные публицисты.
Проблемы отчуждения в науке дробятся на множество различных и практически не связанных между собой тем. Однако все виды отчуждения имеют под собой единое основание, вне связи с которым невозможно адекватное отражение частных видов в рамках единой научной концепции. Этим единым основанием, по моему мнению, является отчуждение биологических форм жизни от форм социальных. Относительно ускоренное развитие социальности неизбежно ведёт к её примату над любыми биологическими проявлениями. Если в начале человеческой истории эти две тенденции количественно были достаточно уравновешенны, а фактор большей интенсивности социальной системности компенсировался экстенсивной распространённостью биологической и был объективным благом, так как не подавлял биологическую системность, а дополнял её, давал человеку преимущества, не сравнимые с его потерями от такой неравномерности и разноускоренности обеих полярных тенденций, то в настоящее время ситуация складывается обратным образом: убытки либо вполне сравнимы с прибылями, либо заметно их превышают.
Пределы возможной социализации человеческого индивида уже практически достигнуты. Эти пределы определяются возможностями биологической системы отдельного индивида, системы, осуществляющей конкретные процессы восприятия, хранения и обработки информации, а также регулирующей на основании этих процессов жизнедеятельность. Человек как материальный носитель информационных процессов уже сейчас во многих видах деятельности не может конкурировать с новыми материальными носителями небиологической природы, рождёнными не эволюционным развитием, а революционно. Субъектом этих качественных перемен является не биологическая системность и не человек, а социум. И нет никаких оснований надеяться на благоприятное изменение ситуации, на то, что человек сможет сохранить контрольную и управленческую функции по отношению как к развитию материальных информационных процессов, так и к развитию социума в целом.
Подобные теоретические экскурсы в общие проблемы могут показаться не имеющими отношения к данной работе. Прямого отношения — действительно не имеют, но развитие сексуальности происходит на фоне именно таких глобальных процессов, которые в тех или иных формах оказывают императивное воздействие на любые проявления жизнедеятельности, от самых общих до самых частных. Поэтому, вырывая проблему сексуальности из контекста всеобщего развития, сужая тему до исследования полового акта и его нарушений или рассматривая сексуальность только в ракурсе воспроизводства вида, мы будем изучать либо её медицинский аспект, либо психологический, или какой-нибудь ещё, но только не философский.
Мы уже определили, что через сексуальность осуществляется связь между биологической и социальной формами движения материи, сексуальность делает их взаимообусловленными. В сексуальности, как мы видели, изначально заложена двойственность, противоречивость. Ни одна другая биологическая функция этим свойством в достаточной мере не обладает, в достаточной для того, чтобы служить провокацией качественного скачка в развитии природы. Чтобы это понять, нам нужно отмежеваться от наших собственных субъективных, личностных, заинтересованных суждений о половом вопросе и рассуждать не о сексе и нашем к нему отношении, а о сексуальности в самом абстрактном её понимании, видеть в сексуальности прежде всего функцию, сводящую две противоположные закономерности — биологическую и социальную — в единство динамического противоречия. В этом смысле сексуальность не имеет никакого самостоятельного бытия и в каждый данный момент служит воплощением конкретного уровня приоритетности одной закономерности перед другой, объективным критерием соотнесённости частей этого подвижного взаимодействия.
Мы уже описывали роль сексуальности в социализации мотивации индивидуальной жизнедеятельности. Через околосексуальные ритуалы индивид включается в систему общественных взаимодействий, становится её элементом и оператором и, одновременно, в процессе поисков оптимальной личностной включённости тем самым и создаёт эту систему, конструирует её, дополняет, обогащает своим вкладом. Проще говоря, через сексуальность индивид осваивает социальность, сопоставляет материальное биологическое и идеальное социальное начала, находит результирующий компромисс этой противоположности в создании собственной личности, комплексной социобиологической частной системы.
Этот результат большей частью не есть следствие целенаправленных и осмысленных поползновений индивида, но — следствие его присутствия в движущемся, разворачивающемся мире, так как осознанность и целенаправленность могут быть свойством уже-личности, но, едва ли, свойством неоформившегося нечто, каковым человек является на свет, имеющим только потенциальные возможности, актуально зависящие целиком и полностью от окружения (разумеется, речь идёт только о социальных кондициях). Обретение собственного Я и оформление личности есть в значительной степени тавтология, два разных ракурса в оценке одного и того же предмета.
Человек приобретает свойство субъектности тогда, когда его вид становится внутренне противоречивым. Сама по себе субъектность — это возможность в определённых ситуациях поступать так или иначе, то есть решать то, как будет развиваться ситуация. На личностном уровне это означает ещё и ответственность за свой выбор. Максимальных значений свойство субъектности достигает тогда, когда обе стороны противоречия становятся одинаково эффективными. В этот момент ситуация представляет собой неустойчивое равновесии и любой выбор в пользу одной или другой тенденции может изменить историческое развитие в глобальном масштабе. (Конечно, это утрированное представление). В нашем случае новая тенденция, социальность, преодолела состояние паритетности в свою пользу и стала развиваться ускоренно. В результате человечество получило те преимущества, которые представлялись желательными. Но на этом развитие не остановилось, тенденция продолжала своё становление как доминирующее начало. Если раньше целью такого развития представлялось развитие вида — носителя противоречия, то теперь, когда противоречие уже почти снято, становится понятным, что в дальнейшем, при возникновении нового движущего противоречия, человечество будет участвовать в историческом развитии в качестве статиста, а не в качестве носителя противоречия
Ритуализация жизнедеятельности по-прежнему остаётся фактором конструирования социальности, но в условиях, когда социум развивается в основном за счёт собственной внутренней напряжённости, этот фактор становится второстепенным, побочным. Имеет место прямо противоположный процесс: ритуализация жизнедеятельности превращается в способ защиты индивидов и групп индивидов от полной, тотальной регламентации жизнедеятельности социумом, от абсолютного примата социальной функциональности над биологической.
Тотальная социализация индивида приводит к невозможности любых социально не одобренных межличностных, межиндивидуальных взаимодействий. Утрачивая полностью свою биологическую (не физиологическую!) автономность, становясь однополюсным только социально ориентированным функционером, человек, одновременно, перестаёт быть и личностью — самодеятельной субъектной единицей. Он растворяется в социальной функциональности, и сам начинает представлять собой элемент этой и только этой функциональности, анонимную составляющую социума.
Общий процесс отчуждения завершается на максимально конкретном уровне отчуждением биологической составляющей индивида от социальной, разрушением его личностной целостности и, одновременно, утратой возможности сообщения с себе подобными вне социального контекста. Но и такое возможное развитие представляется вполне утопичным, опять же в силу того, что никакие тенденции никогда не реализуются в чистом виде.
Здесь снова решающее значение будет иметь сексуальная функция. В момент становления социальных форм сексуальность была единственной функцией, которая объединяла два противоположных принципа — биологической автономности и социальной кооперативности. Более того, для её реализации необходимым было осуществление одновременно обоих. В описанной выше ситуации противоречие сменило субъект-объектную полярность, но его элементы остались теми же, изменилось только их взаиморасположение. Поэтому и функция сексуальности остаётся той же: материальное опосредование двух закономерностей. Меняется направленность функции, она из прогрессирующей в контексте общего развития превращается в деградирующую. Социальное развитие, в силу своей относительной ускоренности и её материальной подкреплённости результатами саморазвития, необратимо и поэтому отсутствует принципиальная возможность возвращения биологической функциональности на новом эволюционном витке значения субъектности.
Однако есть другая гипотетическая возможность: отторжение биологической функциональности в самостоятельную системность в рамках развития цивилизации, её самоконсервация. В этом случае она окончательно потеряет значение одного из факторов развития, но при этом не подвергнется полному уничтожению, так как будет существовать как параллельная маргинальная системность в рамках социальности. Таким образом, сексуальность превращается в двигатель охранного регрессивного процесса.
Расширение запрета инцестуозных отношений до запрета сексуальности вообще идёт одновременно с оформлением этого запрета в систему этических нормативов. Можно даже предположить, что первые вербальные проявления человека, зарождение второй сигнальной системы связаны не столько с трудовыми процессами и формированием инструментального отношения к миру, сколько с этим запретом, поскольку трудовая деятельность предполагает своей основой уже сложившийся принцип кооперативности, который, как мы видели, невозможен вне ритуализации сексуальных взаимодействий и вне распространённости ритуалов, регулирующих сексуальные отношения.
Мораль всегда в формальном отношении носит императивно-запретительный характер. Любой поведенческий образец декларирует потенциальной свойство, достижение которого предполагается возможным только через преодоление актуально существующей реальности, которая этим свойством заведомо не обладает. В этом заключается и основное отличие нормативной функции в поведении человека от такой же функции любых других биологических видов, где поведенческие реакции закрепляют существующую систему отношений и не предполагают никакого развития. То есть, на этом уровне морали как таковой нет и она невозможна, потому что поведенческие механизмы не прогностичны, нормой в них является то, что уже есть, уже существует, а не то, что может или должно быть. Это объясняется опять-таки непреодолимостью биологических, генетических оснований жизнедеятельности у дочеловеческих видов.
Первоначальное оформление морали происходит как возникновение запретов, распространяемых на сферу межполовых взаимодействий. В дальнейшем система моральных нормативов разветвляется и распространяется на все виды жизнедеятельности, и, в силу множественности опосредований становится неочевидной изоморфная связь каждого и всякого морального постулата с его первоначальным основанием, с сексуальностью. Но такая связь всегда существует. Она заключается не в том, что каждое поведенческое действие человека в конечном итоге сводится к межполовым взаимодействиям, а в наличии функционального единства всех видов деятельности.
Повторюсь, запрет инцеста на субъективном уровне никак не мотивирован. У него нет никаких логических оснований, и в индивидуальном сознании он отражается как некоторая внешняя по отношению к жизнедеятельности индивида аксиома, которой он вынужден подчиняться независимо от своих желаний и потребностей. Поэтому запрет реализуется по форме сходно с генотипическими регламентами. Но мы уже видели, что запрет имеет совершенно другие, неочевидные цели — через него вводится нарушение принципа биологической автономности, так как он предполагает непрямое, отсроченное, опосредованное удовлетворение потребности и тем самым служит строительству социального контекста взаимодействий. Можно предположить, что, расширяясь и распространяясь на всю сферу межполовых взаимодействий, запрет приобретает личностную мотивацию, становится логически понятным, так как одновременно с этим развиваются социально иерархизированные формы отношений и их вербальное отражение в языковых, а в последствии и в теоретических формах. Однако этого не происходит, если не считать достаточными ложные рационализации этического, религиозного или юридического характера.