Книга: ОТВЕТ ИОВУ 8 страница

Мотив и содержание народного движения, заодно побудившего папу к чреватому последствиями «Торжественного объявления» нового догмата, состоят не в новом рождении Бога, а в прогрессирующем его воплощении, начавшемся с Христа. Для этого догмата недостаточно только историко-критических аргументов; мало того, они плачевным образом бьют мимо цели, как и высказанные английскими архиепископами необоснованные опасения: во-первых, установление догмата не добавило ничего принципиально нового к католической концепции, существующей уже больше тысячи лет, а во-вторых, недооценка того факта, что Бог вечно хочет быть человеком, а потому поступательно воплощается во времени через посредство Святого Духа, весьма опасна и не может быть расценена иначе как то, что точка зрения протестантизма, проявляющаяся в таких объяснениях, остаётся не у дел, потому что не улавливает знамений времени и не обращает внимания на прогрессирующее воздействие Святого Духа. Протестантизм откровенно утратил контакт с мощными архетипическими процессами индивидуальной и массовой психики и с теми символами [92], которые призваны компенсировать поистине апокалиптическую ситуацию современного мира. Он, очевидно, стал добычей рационалистического историзма и, должно быть, лишился разумения Святого Духа, живого в сокровенных глубинах души. Потому-то он и не может ни понять, ни признать, что божественное действо раскрывается в поступательном откровении.

Это-то обстоятельство и побудило меня, профана в вопросах теологии, взяться за перо, чтобы изложить своё понимание затронутых здесь тёмных вопросов. Делая это, я опираюсь на психологический опыт, приобретённый мною на долгом жизненном пути. Душу, я не недооцениваю ни в каком отношении и, конечно, не воображаю, будто событие психической жизни может раствориться в воздухе, получив объяснение. Такой психологизм – это всё ещё первобытное магическое мышление, питающее надежду на то, что сумеет расколдовать и тем упразднить действительность психики – примерно так, как того хотел Проктофантазмист:

Вы здесь ещё, хоть быть здесь не должны! Так сгиньте же! Ведь мы просвещены! (Пер. мой.- В. Б.) (Гёте. Фауст, Вальпургиева ночь. По толкованию комментаторов, «проктофантазмист» – слово, составленное Гёте из греческих корней со значениями «зад» и «созерцатель призраков», а в виду имелся К. Ф. Николаи, поборник Просвещения.)

Сильно заблуждался бы тот, кто захотел бы приписать мне такую младенческую точку зрения. Однако меня так часто спрашивали, верую ли я в существование Бога, что я в какой-то мере опасаюсь, как бы меня не сочло «психологистом» большее число людей, нежели я подозревал. Как раз то, что люди по большей части игнорируют или не желают понять, и заставляет меня считать психику реально существующей. Ведь если верить только в физические факты, то надо прийти к выводу, что либо сам уран, либо, по крайней мере, приборы в лаборатории самостоятельно собрали атомную бомбу. Это столь же абсурдно, как и предположение о том, что ответственность за это несёт некая недействительная психика. Бог есть несомненно психический, а не физический факт, т. е. он проявляется лишь психически, но отнюдь не физически. У таких людей ещё никак не укладывается в голове и то, что психология религии делится на две области, которые нужно чётко различать: это, во-первых, психология религиозного человека и, во-вторых, психология религии, т. е. религиозных содержаний.

Познания в области религиозных содержаний (главным образом, хотя и не только они) и внушили мне смелость вступить в дискуссию по религиозным вопросам и, в частности, в спор о догмате вознесения, который, кстати говоря, я считаю важнейшим религиозным событием со времён Реформации. Для непсихологического мышления «камнем преткновения» является вопрос о том, как столь неправдоподобное утверждение – телесное вознесение на небо Девы Марии – можно считать достоверным. Однако для мышления психологического папский метод доказательства совершенно понятен – ведь он опирается, во-первых, на неустранимые прообразы и, во-вторых, на более чем тысячелетнюю свидетельскую традицию. А потому улик в пользу существования этого психического феномена хватает с избытком. То, что действительным объявляется факт, невозможный физически, к делу не относится, ибо все религиозные высказывания имеют своим содержанием нечто физически невозможное. Если бы они были не таковы, то, как уже говорилось, относились бы к области компетенции естественных наук. Однако все они относятся к действительности души, но никак не природы. Что же в особенности задевает протестантскую точку зрения, так это бесконечная аппроксимация Deiparae (Богородицы) к Божеству, угрожающая верховенству Христа, верховенству, к которому протестантизм накрепко привязался и при этом не даёт себе отчёта в том, что протестантская же гимнология полна аллюзий на «небесного Жениха», теперь в одночасье лишившегося равной себе пары. Или, может быть, протестантизм – на манер «психологистов» – счёл этого «Жениха» просто метафорой?

Последовательность папской декларации непревзойденна – ведь она уступает протестантизму odium [93]чисто мужской религии, лишённой метафизического образа женщины, подобно тому, как был его лишён митраизм, которому это предубеждение дорого обошлось. Протестантизм явно недостаточно учёл знамения времени, указывающие на равноправие женщины. А ведь именно такое равноправие имеет свои метафизические корни в фигуре «божественной» Жены, Невесты Христовой. И как личность Христа незаменима никакой организацией, так и Невеста незаменима никакой церковью. Женское начало требует столь же личностного представительства, как и мужское.

Благодаря догматизации вознесения Мария – с догматической точки зрения, конечно – не наделяется статусом богини, хотя функционально она в качестве Владычицы небесной (в противовес Сатане, владыке подлунного воздушного царства) и Посредницы в принципе равнозначна Христу, Царю и Спасителю. Во всяком случае, её место удовлетворяет требованиям этого архетипа. Новый догмат означает обновление надежды на исполнение глубочайшего чаяния души – примирения и уравнивания противоположностей, между которыми теперь царят угрожающе напряженные отношения. Любой человек причастен к этой напряжённости, и любой испытывает её на себе в индивидуальных формах нервозности – и тем сильнее, чем меньшей кажется ему возможность преодолеть её рациональными средствами. Поэтому неудивительно, что в глубинах коллективного бессознательного и одновременно в широких массах просыпается надежда или ожидание какого-то божественного вмешательства. Папская декларация придала этому страстному желанию отрадное выражение. Как мог остаться равнодушным к этому протестантизм? Такое неразумие можно объяснить лишь тем, что догматические символы и герменевтические аллегории утратили смысл для протестантского рационализма. Это в известной степени относится и к существующей внутри самой католической церкви оппозиции против нового догмата, т. е. против догматизации уже имеющегося учения. Конечно, протестантизму рационализм определённого рода подобает больше, нежели ориентациям католицизма. Последний предоставляет место секулярному развитию этого архетипического символа, реализуя его в изначальном виде без оглядки на трудности в истолковании и критические аргументы. Здесь сказывается материнский характер католической церкви – ведь дереву, растущему из её семени, она даёт развиваться по его собственному закону. Протестантизм же, обязанный своим существованием отцовскому духу, не только с самого начала сформировался в ходе разбирательства со светским мировоззрением эпохи, но и теперь продолжает дискутировать с теми или иными духовными направлениями нашего времени: ведь пневма – по своей исконно ветровой природе – гибка и постоянно пребывает в живом потоке, уподобляясь то воде, то огню. Она может далеко уйти от своего первоначального места, даже заблудиться и потеряться, когда становится чересчур одержимой духом времени. Протестантский образ мыслей – во исполнение своего задания – должен быть беспокойным, иногда шокирующим и даже революционным, чтобы обеспечить традиции влияние на развитие светских воззрений. Потрясения, претерпеваемые им при таком разбирательстве, в то же время видоизменяют и оживляют традицию, которая в своём медлительном процессе секулярного развития без подобных толчков в конце концов полностью закоснела бы и тем самым утратила всякую возможность воздействовать на секулярную сферу. А простая критика определённых движений в католическом христианстве и простая оппозиция ему означают для протестантизма лишь жалкое существование, если он, забыв о том факте, что христианство состоит из двух раздельных лагерей или, лучше сказать, из брата и сёстры, живущих не в ладах между собою, не вспомнит о том, что, защищая собственное существование, обязан признавать и за католицизмом право на жизнь. Брат, который из теологических соображений старается оборвать жизнь старшей сёстры, с полным на то основанием может быть назван бесчеловечным, не говоря уже о его христианскости, – и наоборот. Чисто негативная критика неконструктивна. Она оправданна лишь в той мере, в какой способна на творчество. Поэтому, мне кажется, протестантизму пошло бы на пользу признание, например, того, что новый догмат шокирует его не только потому, что неприятно высвечивает трещину, разделившую брата и сестру, но и по той причине, что в самом христианстве на давно сложившейся основе возник процесс, всё решительнее сдвигающий его в сферу светского истолкования. Протестантизму известно или должно быть известно, сколь многим его существование обязано католической церкви. А сколь много или сколь мало останется у протестанта, если не давать ему критиковать и протестовать? Ввиду интеллектуального скандала, которым и является введение нового догмата, протестантизму следовало бы вспомнить о своей христианской ответственности («Буду ли я сторожем брату моему?») и попытаться серьёзно исследовать, какие явные или неявные мотивы были решающими для объявления нового догмата. При этом надо не вдаваться в несправедливые подозрения, а постараться понять, что за ним кроется нечто большее и более значительное, нежели папский произвол. Было бы хорошо, если бы протестантизм сообразил, что благодаря новому догмату возрастает и его новая ответственность перед светским духом времени: ведь ему никак нельзя дезавуировать в глазах мира свою сестру, к которой он относится столь скептически. Даже если она ему несимпатична, следует воздать ей должное, дабы не утратить самоуважения. Он мог бы это сделать, например, хотя бы раз задавшись – при такой-то благоприятной возможности – вопросом о том, какой не буквально-конкретный смысл мог бы иметь не только этот новый догмат, но и всё более или менее догматические положения. Поскольку он со своей произвольной и шаткой догматикой, неустойчивой и покрытой трещинами раздоров концепцией церкви не может позволить себе оставаться застывшим и замкнутым в отношении духа времени, да ещё – в соответствии со своей привязанностью к духу – положил себе за правило разбираться более с миром и мирскими идеями, нежели с Господом Богом, то, видимо, было бы уместно, если бы по случаю вознесения Богоматери в небесный брачный чертог он приступил к решению великой задачи – новой интерпретации содержаний христианской традиции. А такое решение возможно, раз речь идёт об истинах, коренящихся в глубинах души, в чём не будет сомневаться ни один человек, обладающий хоть каплей проницательности. Для этого требуется свобода духа, которая, как мы знаем, гарантирована только в протестантизме. Догмат вознесения для исторической и рационалистической ориентации равнозначен пощечине; таковой он и останется навсегда, если упорствовать в аргументации, нацеленной на разум и историю. А раз так, то тут перед нами тот случай, когда требуется психологический подход, ибо вышедшая на свет дня мифологема столь очевидна, что нужна поистине умышленная слепота, чтобы не замечать её символической природы, а, стало быть, и символического способа понимания.

Догматизация вознесения Марии указывает на священный брак в плероме, а он, в свою очередь, как уже было сказано, означает грядущее рождение божественного младенца, каковой в соответствии с Божьей тенденцией к воплощению выберет местом своего рождения эмпирического человека. Это метафизическое событие известно психологии бессознательного как процесс индивидуации. Поскольку он, как правило, протекает бессознательно, а он всегда так и делал, то это должно означать не более того, что желудь превращается в дуб, телка – в корову, а ребёнок – во взрослого. Но если процессу индивидуации суждено стать осознанным, то тогда сознание должно оказаться лицом к лицу с бессознательным и между этими противоположностями должно быть установлено равновесие. Поскольку с точки зрения логики это невозможно, приходится полагаться на символы, которые и обеспечивают иррациональное соединение противоположностей. Символы спонтанно производятся бессознательным и амплифицируются сознанием. Центральные символы этого процесса манифестируют самость, т. е. целостность человека, складывающуюся, с одной стороны, из того, что им осознаётся, а с другой – из содержаний бессознательного. Самость есть teleios anthropos – осуществившийся человек, чьими символами являются божественный младенец и его синонимы. Этот процесс, изображённый здесь лишь в общих чертах, можно наблюдать у любого из современных людей или вычитывать его в документах герметической философии средневековья, а тот, кому известно то и другое – психология бессознательного и алхимия, – будет изумлён параллелизмом их символов.

Различие между природным, протекающим бессознательно, и осознанным процессом индивидуации огромно. В первом случае сознание никогда не вмешивается, а потому конец процесса остаётся столь же тёмным, как и начало. Зато во втором случае на свет выходит так много мрака, что, с одной стороны, личность становится просветленной, а с другой – сознание неизбежно возрастает в объёме и интенсивности. Разбирательство между сознанием и бессознательным должно создать предпосылки для того, чтобы свет, который светит во тьме, не только был объят тьмою, но и сам понял её. (Игра слов, основанная на полисемичности термина begreifen: «понять», «объять»). Filius solis et lunae – как символ, так и возможность соединения противоположностей. Он есть альфа и омега этого процесса, mediator (посредник) и intermedius (объединитель). «Habet mille nomina» (у него тысяча имён), говорили алхимики, имея в виду, что причиной и конечной целью процесса индивидуации является безымянное ineffabile (невыразимое).

То обстоятельство, что Божество на нас воздействует, мы можем констатировать лишь посредством психики; при этом, однако, мы не в состоянии решить, исходят ли эти воздействия от Бога или от бессознательного, т. е. невозможно определить, являются ли Божество и бессознательное двумя разными величинами. То и другое суть пограничные понятия для трансцендентальных содержаний. Однако эмпирически с достаточной степенью вероятности можно констатировать, что в бессознательном имеется архетип целостности, спонтанно манифестирующийся в сновидениях и т. д., и что некоторая не зависящая от сознательной воли тенденция состоит в том, чтобы стягивать другие архетипы к этому центру. Поэтому можно предположить, что такой архетип и сам по себе находится в некоторой центральной позиции, сближающей его с образом Бога. Это подобие только усиливается благодаря тому, что данный архетип порождает символы, от века характеризовавшие и выражавшие Божество. Такие факты обусловливают некоторое ограничение выдвинутого нами выше положения о неразличимости понятия Бога и бессознательного: образ Бога, точно выражаясь, совпадает не с бессознательным вообще, а с его определённым элементом, а именно с архетипом самости. Эмпирически мы не в состоянии отделить этот архетип от образа Бога. Правда, можно произвольно постулировать разницу между обеими величинами. Но для нас это было бы совершенно бесполезным занятием и даже, наоборот, лишь способствовало бы разделению Бога и человека, а это воспрепятствовало бы вочеловечению Бога. Вера, конечно, права, когда раскрывает человеку глаза и чувства на неизмеримость и недосягаемость Бога; но она же приучает и к близости, даже к прямой связи с ним, и это как раз та близость, которая должна стать эмпирической, если не хочет быть чем-то совершенно бессмысленным. Я признаю действительным лишь то, что на меня действует. А то, что на меня не действует, всё равно что не существует. Религиозная потребность направлена на целостность и потому подхватывает преподносимые бессознательным образы целостности, подымающиеся из глубины души независимо от сознания.

Читателю, вероятно, уже стало ясно, что показанный здесь ход развития символических величин соответствует процессу дифференциации человеческого сознания. А поскольку в лиц архетипов, как было сказано во введении, мы имеем дело не просто с объектами представления, но с автономными факторами, т. е. с живыми субъектами, то дифференциацию сознания можно понимать как проявление вмешательства трансцендентально обусловленных динамических комплексов. В таком случае это будут архетипы, осуществляющие первичное преобразование. Но поскольку в нашем опыте нет психических состояний, которые можно было бы наблюдать интроспективно вне человека, то и поведение этих архетипов вообще невозможно исследовать, не учитывая воздействий наблюдающего сознания, а потому вопрос о том, где начинается процесс – в сознании или в архетипе, никогда не будет разрешён, ведь иначе пришлось бы либо, противореча опыту, отнять у архетипа его автономию, либо принизить сознание до роли простой машины. Наилучшего согласия с психологическим опытом можно достичь, если признать за архетипом определённую степень самостоятельности, а за сознанием – соответствующую его положению творческую свободу. Тогда, разумеется, между двумя относительно автономными факторами возникнет то взаимовлияние, которое заставит нас при описании и объяснении этих процессов пускать на передний план в качестве действующего субъекта то один, то другой фактор. Это будет иметь место даже в случае вочеловечения Бога. Такой трудности решение вопроса, предлагавшееся до сих пор, избегало потому, что признавало лишь одного Богочеловека – Христа. С наитием на человека третьего лица Троицы, т. е. Святого Духа, начинается христификация множества, и тут-то возникает проблема: будет ли это множество людей сплошь совершенными богочеловеками? Подобная трансформация привела бы, однако, к невыносимым коллизиям, не говоря уже о неизбежной инфляции, которой тотчас подверглись бы обыкновенные, не свободные от первородного греха смертные. В таком случае, видимо, лучше всего будет вспомнить о Павле и расколотости его сознания: с одной стороны, он ощущает себя апостолом, непосредственно призванным и просветлённым Богом, с другой – грешным человеком, который не в состоянии избавиться от «жала в плоти» и мучающего его ангела Сатаны. Это значит, что даже просветлённый человек останется тем, кто он есть, и никогда ему не быть чем-то большим, нежели ограниченное Я, в сравнении с Тем, кто на него нисходит и чей образ не имеет познаваемых границ, охватывая человека со всех сторон, ибо уходит в глуби земли и высится в просторах небес.

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

[1][1] Однажды, за несколько месяцев до смерти, Юнг сказал удивительную фразу: «Если бы у меня была возможность переписать все написанное за жизнь, я бы это сделал, оставив неизменной только одну книгу – «Ответ Иову». Эта книга, является вершиной юнгианской метафизики, ставя вопрос вопросов – смысл человеческого существования. Юнг рискует дать очень дерзкий и нестандартный ответ на вопрос о смысле человеческого существования.

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[2][2] Противоречивый – у кого?

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[3][3] Ис.55:8 Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои, говорит Господь.

Ис.55:9 Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших.

Читал ли это Юнг ?

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[I] [I] Иов 39:34-35

[4][4] Разве Иов был скован страхом?

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[5][5] Странное утверждение, что Бог обидчив

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[II] [II] Иов.9:32

[III] [III] Иов.10:7

[IV] [IV] Иов.13:3

[V] [V] Иов.13:15

[VI] [VI] Иов.13:25

[VII] [VII] Иов.19:6

[VIII] [VIII] Иов.27:6

[IX] [IX] Иов.34:12

[X] [X] Иов.34:19

[XI] [XI] Иов.16:21

[XII] [XII] Иов.19:25

[XIII] [XIII] Пс.88:36

[XIV] [XIV] Пс.88:50

[6][6] Или даже «благословения», что весьма двусмысленно.

[7][7] 3ах. 4, 10, см. также «Книгу Премудрости Соломона» 1, 10: «потому что Ухо ревности слышит всё, и ропот не скроется»

[8][8] Традиция иудаизма рассматривает, что было сотворено два человечества: второго и шестого дня.

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[9][9] Лампрехт (Lamprecht) Карл (25.2.1856, Ессен, – 10.5.1915, Лейпциг), немецкий историк позитивистско-либерального направления. Профессор Лейпцигского университета (с 1891). Труд Л. «Хозяйственная жизнь Германии в средние века» (1885-1886) выдвинул его в число ведущих немецких историков. Социально-экономическую историю Германии Л. рассматривал в основном с позиций вотчинной теории, придавая в то же время большое значение общине-марке. В многотомной «Истории Германии» (1891-1909) попытался дать синтетическую картину развития немецкого народа, стремясь сделать главным предметом освещения историю культуры в широком смысле слова (включая экономику и общественные отношения). Выступление Л. с критикой методологических принципов школы Л. Ранке дало толчок к методологической дискуссии 90-х гг. среди немецких историков. Л. истолковывал исторический процесс как закономерное эволюционное развитие, главным содержанием которого является культурный прогресс, а носителем – нация. Утверждая, что объектом изучения должен быть коллектив, а не отдельная личность, Л. гл. движущей силой истории считал развитие социальной психики. Исторически сменяющиеся типы её определяют, по Л., характер различных культурно-исторических эпох; понятие «культурно-историческая эпоха» он противопоставлял марксистской категории «общественно-экономической формация». Идейно поддерживал империалистическую экспансию Германской империи, участвовал в деятельности Пангерманского союза.

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[10][10] Считается, что автором 89 псалма был Давид, сочинивший его в изгнании как песнь всей общины.

[11][11] Сатана, вероятно,- одно из очей Божьих, которое «ходит по земле и обходит её» (Иов. 1, 7). В персидской традиции Ахриман возникает из сомнения Ахурамазды.

[12][12] Т. е. антиномичного, «пифического» характера знания (Бога) о Боге.

[XV] [XV] Иов.38:2

[13][13] Перевод «Провидение» даётся по русской Библии. В оригинале «Ratschluß», букв. «решение, приговор»

[14][14] Синонимы: выразительный, напряженный, подчеркиваемый, преувеличиваемый, сильный, эмоциональный

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[XVI] [XVI] Иов.38:3

[XVII] [XVII] Иов.40:4

[XVIII] [XVIII] Иов.40:7

[15][15] ЖУПЕЛ

1) по христианским религиозным представлениям, горящая сера, смола для грешников в аду.

2) То, что внушает страх, ужас, чем запугивают кого-нибудь.

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[16][16] Здесь содержится намёк на одно из каббалистических представлений. (Эти «оболочки», евр. kelipoth, образуют десять полюсов, противоположных десяти сефирам – ступеням откровения божественной творческой силы. Оболочки, представляющие собой злые, тёмные силы, изначально были смешаны со светом сефир. «Зохар» считает зло продуктом жизнедеятельности сефир. Поэтому сефиры должны быть очищены от дурной примеси оболочек. Уничтожение оболочек – это «разбивание сосудов», как гласят каббалистические сочинения, прежде всего Лурии и его школы. Благодаря этому силы зла получили собственное реальное бытие. См.: Scholem, Die judische Mystik in ihren Hauptstrdmungen, p. 292 f.)

[XIX] [XIX] Иов.42:2

[XX] [XX] Иов.42:6

[XXI] [XXI] Иов.41:26

[XXII] [XXII] [Иез. 1, 25 [26 православной Библии] ел]

[17][17] [Иов. 9, 32.] Наивное предположение о том, что creator mundi [творец мира (лат.)] есть существо сознательное, следует расценить как роковой предрассудок, давший позднее повод для самых невероятных логических выкрутасов. Так, например, никогда не понадобилось бы бессмысленное положение о privatio boni [отсутствии блага (лат.); имеется в виду зло как отсутствие блага (позиция Оригена)], если бы не теория о том, что сознание благого Бога не может быть причиной злых дел. Бессознательность же и нерефлектированность создают почву для концепции, изымающей поступки Бога из-под суда морали и исключающей конфликт между его благостью и губительностью.

[XXIII] [XXIII] Иов.42:7

[18][18] Мойра, одна из богинь судьбы в древнегреческой мифологии.

[19][19] Дике, богиня справедливости и возмездия за преступление.

[20][20] ВЧУЖЕ нареч. со стороны, не будучи ни родней, ни близким, ни начальником.

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[21][21] [Ср. Jung С. G. Das Wandlungssymbol in der Messe, Aion ]

[XXIV] [XXIV] Притч. 8, 22-31

[22][22] Хохма – мудрость (евр.), у каббалистов вторая из сефир.

[23][23] Здесь заканчивается стих 20; далее текст, цитируемый Юнгом, не совпадает с текстом православной Библии. Далее – перевод с немецкого.

[XXV] [XXV] Сир. 24, 3-18.

[24][24] Буквально «высиживала (hat… inkubiert) глубину». Юнг ассоциативно обыгрывает мифологическую связь между «руах» (слово женского рода) и мотивом космогенеза как высиживания мирового яйца (птица Рух).

[XXVI] [XXVI] [2 Цар. 5, 23 ел]

[XXVII] [XXVII] [Песн. 4, 8]

[XXVIII] [XXVIII] Песн.4:14

[XXIX] [XXIX] Песн.5:5

[XXX] [XXX] Прем. 1, б (LXX: Philanthropon pneyma sophia. См. также 7, 23)

[XXXI] [XXXI] I. с. 1, 22 [21] (LXX: panton technics)

[XXXII] [XXXII] I. с. 1, 22-26.

[XXXIII] [XXXIII] I. с. 8. 6.

[XXXIV] [XXXIV] I. с. 9, 10 и 17.

[XXXV] [XXXV] I. с. 6, 13 и 3, 13.

[XXXVI] [XXXVI] I. с. 1, 15.

[XXXVII] [XXXVII] 1. с. 2, 10-19

[XXXVIII] [XXXVIII] Иов.2:3

[XXXIX] [XXXIX] Еккл.9:16

[25][25] АНА́ МНЕСИС (греч. anamnesis – «воспоминание» от mneme – «память») – в древнегреческой философии – термин теории познания Платона, обозначающий способность припоминать скрытое в душе знание, которым душа обладала до вселения в материальное тело.

(от греч. αναμνησισ – воспоминание) – в христианстве часть евхаристической молитвы (анафоры), на которой вспоминаются дела истории спасения человечества, в том числе Тайная Вечеря.

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[26][26] Древнееврейское слово «цела» означает не только ребро, но и некий аспект, некую грань человека, в данном случае – его эмоциональную сторону, нашедшую особое выражение именно в женщине. Агада, комментируя этот стих, подчёркивает призвание женщины быть скромной, так как она создана из внутренней, сокрытой части Адама. Кроме того, создание «из ребра» говорит о склонности женщины к «жизни сердца», сердечным переживаниям, и о том, что она, подобно ребру, должна защищать, хранить от зла и тревог сердце мужчины.

Щедровицкий Дмитрий Владимирович Введение в Ветхий Завет. Книга Бытия

Сноска добавлена в процессе создания FB2 .

[27][27] О не запечатленной богоподобием части человечества, происходящей, вероятно, от антропоидов доадамовой эпохи, см. выше.

[28][28] Это воззрение можно найти у Филона Александрийского.

[29][29] См. комментарий Юнга к «Бардо Тходол».

[30][30] Ср. phronimos [«догадливо»; собст. «благоразумный»] в притче о неверном управителе [Лк. 16, 8].