Книга: Открытие

Однажды появляется кто‑то с ведром мыльной воды, бритвой и резиновым скребком и соскребает с окна прошедшие годы. Сторож лезет на стремянку менять перегоревшую лампочку. Пол тщательно вымыт, складной стол покрыт бумажной скатертью, уставлен пластиковыми стаканчиками – и вот врываются дочерна загорелые хозяева галереи со множеством друзей и знакомых, галерея опять полна. На стене висят пять крапивных рубашек, сухих, колких, бурых. У них какой‑то угрожающий вид, хотя в то же время – немного грустный. Шестая рубашка лежит на столе – она почти закончена, не хватает только левого рукава.

Концептуалистка не поднимает глаз от ткацкого станка, где медленно растет полотно для последней детали.

К ней наклоняется репортер с занесенной над блокнотом ручкой.

– Ц‑ц‑ц, – отгоняет его агентесса, – все вопросы только после восьми!

Когда минутная стрелка прыгает на цифру «12», начинаются неуверенные аплодисменты. Уже восемь, а концептуалистка так и не закончила последний рукав. Но она встает. Улыбка у нее странноватая, ведь она шесть лет не улыбалась.

Какой‑то мужчина смотрит на пустой крюк в стене. Она вешает туда последнюю рубашку.

– Это ты, я так и думала.

– Конечно я.

– Я не буду спрашивать, где остальные. – Она ковыряет ногтем волдырь на подушечке мизинца. Тот – словно капля чистой воды.

– В баре, скорее всего. Там счастливый час. Хватит ковырять. – Он обнимает ее крылом. – А чего ты хотела, а? У каждого свой счастливый конец.

Потом

Братья воркуют и теснятся вокруг, поклевывают себе руки и раздувают груди. Одно крыло содрогается, его успокаивает чья‑то рука в дорогих перстнях. В воздухе запах горелого мяса – это мать короля, твоя свекровь, жарится словно гусь. Никому не жалко ее, даже королю, так что улыбнись. Ты еще помнишь, как улыбаться?