Книга: Обнаженный саньясин

Однажды, в Гималаях, я повстречал того, кого называют нанга-саньясин.

Это обнаженный саньясин.

Он не носит даже набедренной повязки; у него ничего нет. Он голый.

Он был молодым, он был статным! Он был красивым; он бродил по дорогам, распевая. Он был голым, только с кимтой. (Такой саньясин должен был разжигать огонь везде, где он останавливается; поэтому они всегда носят с собой так называемую кимту — нечто вроде каминных щипцов). И эти щипцы бренчат в такт шагам саньясина, видите ли — они резонируют.

Так он странствовал по дорогам и пел, обнаженный, со своей резонирующей кимтой. И он был так наполнен радостью...

Я решил пойти вместе с ним.

Тогда я сказал ему: «Послушай, я хочу избавиться от этих одежд.»

Я… СТЫДИЛСЯ тех одежд саньясина! Мне казалось некой… пародией, маскировкой, облачаться «как саньясин» (в кавычках), в какую-то одежду особенного цвета!

Нужно быть СОВЕРШЕННО ОБНАЖЕННЫМ!

Товарницки: Вы имеете в виду, что она была как униформа?

Да, просто другая униформа. Другой способ сказать: я являюсь этим или тем. Внезапно у меня стало расти отвращение ко всему этому...

Поэтому я сказал ему: «Хочу быть голым, как ты.»

Я взглянул на свое белое тело, которое оставалось столь ужасно белым — клеймо Запада.

Я ничего не имел против Запада! Я не отношусь к нему с пренебрежением. Ничего не имею против него. Просто у меня была «белая кожа», вы знаете, что отличало меня от других людей, кожа которых задубела под солнцем и...

Тогда он ответил: «Но ты не можешь сбросить одежды саньясина! Не можешь, это твой закон! Ты — саньясин и должен...»

Я стиснул его руку: «Какой закон?»

«Но ты саньясин», — повторил он.

Я начал чувствовать… что меня душит эта метка, и подумал: «Проклятье! Я снова пленник. Я `саньясин'. Следовательно, не могу делать то или это...». Я снова почувствовал себя окруженным со всех сторон.

Я спросил его (на том языке, на котором мы могли общаться, это было что-то вроде плохого английского): «Ну хорошо, ты странствуешь по дорогам… и странствуешь. И сколько ты собираешься так странствовать? Что затем?»

«Ну», — ответил он, — «затем я буду еще странствовать!» — «Но ПОТОМ? ПОТОМ?»

«Что же», — подытожил он, — «когда все будет кончено, все будет кончено. Твое тело сожгут. И все кончено! Ты свободен.»

Все мое существо внезапно наполнилось неимоверным возмущением.

Получается, что мы ПРОХОДИМ через все это, СТРАДАЕМ от всего этого, ЖИВЕМ во всем этом только ради того, чтобы в конце швырнуть все в огонь как старое тряпье!

Но в чем тогда смысл этой жизни?

Я уж не говорю, что повидал немало всех этих йогов, вы знаете, которые выглядели столь светлыми и безмятежными. Я видел их! Я сидел с ними! Я тоже медитировал! Я закрывал свои глаза. И я знал их… безмятежность! Я знал, как… повернуть определенный способ бытия, и тогда, да, все становится необъятным, улыбающимся, беспредельным — нет больше проблем!

Но что ПОТОМ?

Это был мой постоянный вопрос: Что потом? Что затем?

Вы остаетесь в созерцании? Вы в состоянии… скажем, «безмятежности» или «радости» или… (не могу сказать радость; не могу сказать, что я опытный йог). Но я знаю безмерность — ту безмерность без какой-либо ряби. Есть ощущение необъятности; там чувствуешь себя так легко, так хорошо. И там величайший свет. Но когда вы снова открываете свои глаза… то видите, что человечество не изменилось! Вы находите, что и вы не изменились, что вы все также подвержены голоду, холоду, страху, конфликтующим мыслям, поднимающимся снизу.

И тогда, ЧТО тогда?

Состоит ли смысл жизни действительно в том, чтобы… уединиться в некотором дальнем уголке Гималай, сесть там и оставаться в созерцательности до конца? Так ли это?

И что тогда?

Товарницки: Вы видели, как йоги демонстрируют свое умение?

Конечно! Шарлатанов хватает! Чем больше они демонстрируют свое умение, тем с большей вероятностью они просто шарлатаны. О, да, все их трюки не составляют особого труда. Это просто… еще одно шоу. Это не имеет ничего общего с истиной.

«Истина» (мне не нравится это слово) есть нечто, чем дышишь. Это подобно запаху цветка, ветру в кронах деревьев, вы знаете. Подобно порыву ветра на море. Вот что для меня является истиной. Это нечто, что течет, чем можно дышать через поры своей кожи.

Но в конце того длительного пути — «через поры кожи»… не остается больше пор! Вы просто поднимаетесь и поднимаетесь до некоторой точки вашего существа, как язык пламени или свечи все поднимается и поднимается и исчезает, и… нет больше проблем! Очень счастливое состояние. Но… Что потом?

Я хотел чего-то, что наполнило бы меня… в то время как я гуляю по улице или пью виски, если нужно! Пока делаю… пока живу своей жизнью, вы знаете! Нечто, что наполняло бы меня каждую секунду и не зависело бы ни от Гималай, ни от одежды монаха! Я хотел нечто, что не зависело бы ни от чего.

И вот когда тот МЕЧ — тот меч света, каким был взгляд Матери, потянул меня назад. Потому что то было не то, что «парит в вышине» и оставляет вас с чувством обширности и безмятежности и… блаженства. Совсем наоборот, это было нечто, что шло ВНИЗ, в вашу плоть и стремилось прикоснуться к чему то там, в глубинах вашего существа.

Так что тот взгляд привел меня назад, в Пондишери. Я сказал себе: «Ты сбежал. У тебя не хватило мужества смело встретить ТО.»

И поэтому я вернулся в Пондишери.