Книга: МОНАРХИЧЕСКАЯ СИСТЕМА 2 страница

Поэтому когда полководец Эвполем четверть века спустя в Кирене в своем посвящении сравнивает своего командира и царя Магаса с богом Аресом и посвящает ему статую Победы, а также жертвует свой щит и фалеры своих коней Эниалиосу, он просто разделяет общее мнение, склонное оказывать своим сильным мира сего современникам божественные почести. Без сомнения, это было еще неоформившееся мнение, которое выражалось прежде всего в таких актах, как жертвование и посвящение, не будучи ясно осознаваемым и не имея четко изложенной теологической доктрины. Эта вера подпитывалась самыми простейшими чувствами, темными и двусмысленными представлениями, поступками, публичный характер которых обнажал и укреплял ее. Поэты и философы старались облечь ее в логические рассуждения или ритмические тексты. Это была значимая и новая общая тенденция устанавливать культ тому, кто обладает властью, завоеванной в бою или полученной по наследству от отца, уже признанного богом. Конечно, от царства к царству, от государя к государю — иногда даже в рамках одной династии, — от полиса к полису в огромных масштабах эллинистического мира формы и церемониалы царских культов отличались нюансами: для одних воздвигали жертвенники и храмы, другие лишь делили святилище с каким-либо божеством, которое уже занимало там свое место (это как раз случай Магаса в Кирене с богом Эниалиосом). Зачастую царские культы вводились по инициативе полисов, как это сделали Афины для Деметрия Полиоркета. В эпоху посольства дорийцев из Китиниона в ликейском Ксанфе существовал свой культ царей-Эвергетов (Птолемея III и царицы Береники), к которому добавился культ царствующего государя Птолемея IV Филопатора; их жрец, как и жрец богини-покровительницы Латоны, служил для полиса эпонимом. Иногда, в случае династических культов, порядок спускался сверху, в результате чего происходила унификация ритуалов. Прекрасный тому пример — культ царицы Лаодики, который установил при ее жизни в 193 году до н. э. селевкидский царь Антиох III; два посвящения — одно из Додурги в Анатолии, другое из Нахаванда в Мидии — сохранили для нас текст эдикта, вводящего этот культ по всей империи, во всех местах, где отправлялся и культ царя, и совершать его должны были великие жрицы, носившие золотой венок, украшенный медальоном с изображением царицы. Кроме этого, он предписывал, чтобы в каждом административном округе именем великой жрицы датировались имеющие юридическую силу документы, точно так же как для этого использовались имена великих жрецов культа царя. Эти предписания обнаруживают официальный, обязательный к исполнению во всей Селевкидской империи характер этих династических культов. Зато муниципальные культы или те, которые устанавливались частными лицами или обществами частных лиц, не отвечали какой-либо заранее выработанной схеме: они сохраняли свою самобытность и свой локальный характер, как почти все греческие культы. В Македонии, правда, Антигониды, стремясь сохранить в своей стране традицию национальной монархии, остерегались вводить официальный культ. Они приняли те культы, что были установлены по инициатеиве полисов. Пытаясь сохранить перед своими верными македонскими подданными привычный облик вождя, primus inter pares[41], они тем не менее не хотели терять харизмы, неотделимой от представления о царе во всем эллинистическом мире. И хотя одобрение народного собрания, которое во время военной кампании представляла и заменяла армия, воспринималось как общественное признание верховной власти, оно не наделяло этой властью, которая оставалась привилегией правителей благодаря царской крови и благожелательности богов, к которым он уже принадлежал или среди которых должен был однажды занять свое место.

* * *

Обладатель столь редкой привилегии должен был выделяться среди людей очевидными особенностями, по которым его можно было узнать и которые требовали соответствующих знаков отличия. Прежде всего к таковым относился его титул, сам царский титул, который соединялся с его личным именем и сам по себе выражал его сверхчеловеческую сущность: царь Александр, царь Птолемей, царь Антиох, царь Магас. В предыдущие эпохи в традиционных монархиях этот титул почти всегда употреблялся с ограничительным уточнением: царь македонян, царь молоссов, царь Кирены, царь Сиракуз. Зачастую к самому имени государя не присоединялось никакого титула: Филиппа II, отца Александра, по-видимому, никогда не называли «царь Филипп». Кассандр и Антигониды сохранили в Македонии традиционную формулировку «царь македонян», не делая ее обязательной, и употребляли при случае близкую формулировку: «царь и македоняне». Но повсюду в других местах, если только желание избежать путаницы не приводило к необходимости географического уточнения («правящий на Кипре», «правящий в Кирене»), выражение «царь такой-то» было неизменным. Царский титул выражал саму суть государя — то, что отличало его от народа.

К этому основному титулу часто добавлялся эпитет, который следовал за именем царя и указывал на качества, которые он желал подчеркнуть или которые глас народа приписывал его личности: Птолемей I был Спаситель (Сотер ), потому что так его прозвали родосцы; Птолемей II — «любящий сестру» (Филадельф ), потому что женился на Арсиное II; Птолемей III — Благодетель (Эвергет), потому что вернул египтянам статуи их богов, когда-то вывезенные Камбисом; Селевк I — Победитель (.Никатор ), Селевк II — «добрый победитель» (Каллиник ). Были также «любящий отца» (Филопатор ) — как называли Птолемея IV, Селевка IV и Птолемея VII, а также «любящий мать» (Филометор) — Птолемей VI. Многие из этих прозваний имели характер божественного эпитета (эпиклезы), подобного тем, которые добавлялись к именам богов: Эпифан («явленный») или еще проще — Теос («бог»); к тому же Сотер был эпиклезой Зевса, а Каллиник — Геракла. Естественно, нельзя смешивать с этими хвалебными эпитетами, которые могли входить в официальную титулатуру, уничижительные прозвища, такие как Фискон («толстобрюхий»), Латир («турецкий горох») или Авлет («флейтист»), которые можно найти только в сочинениях историков. Со временем число эпитетов возрастало, в той мере, в какой убывал реальный авторитет государя, словно бы одно компенсировало другое. Этот компенсирующий процесс лучше всего виден в титулатуре царя Коммагены, бывшего невысокого роста и повелевшего возвести огромные статуи на Немрут Даге: надписи сохранили ее полностью: «великий царь Антиох, Божественный, Эпифан, Филороман, Филэллин». Несмотря на все свои громкие эпитеты, он подчинился власти проконсула Лукулла.

Царя отличали также знаки власти. Самым главным была диадема — узкая полоска ткани, обычно белая, которая охватывала волосы надо лбом и ушами и концы которой завязывались на затылке, как правило спускаясь двумя лентами сзади или по плечам. Она воспроизводила налобную повязку, которую вручали победителям атлетических состязаний, как та, например, что украшает Дельфийского возничего[42]. Таким образом, это был знак победы, абсолютное отличие государя. Диадему дополнял скипетр, который был царским атрибутом еще в эпоху Гомера и который сохранил в эллинистическую эпоху свое значение повелевающего жезла, символа власти царя, что очевидно из последнего стиха эпиграммы Эвполема. Царский перстень довершал этот набор символов: его резной камень служил печатью, которая удостоверяла официальные документы государя. Эти знаки имели священный характер: завладеть ими, надеть их — значило совершить кощунство. Отрывок из Диодора (XVII, 96) дает это понять: «Однажды, когда царь умащался (царская одежда и диадема лежали на троне), какой-то колодник из местных жителей освободился от оков и, не замеченный стражей, беспрепятственно вошел во дворец. Подойдя к трону, он надел царскую одежду, возложил на себя диадему и спокойно уселся на троне. Царь, увидя это, пораженный таким необычайным явлением, подошел к трону и спокойно, не показывая удивления, спросил сидевшего: кто он и зачем так поступил? Тот ответил, что он решительно ничего не знает. Спросили об этом знамении гадателей; те ответили, что, по их мнению, этого человека надо убить, чтобы злое предзнаменование осуществилось на нем. Царь же, взяв свою одежду, принес ее в жертву богам, отвращающим беды»[43]. Чуть позже, перебираясь на лодке через большое болото, окружавшее Вавилон, царь лишился своей диадемы, когда проплывал под ветвями деревьев, — царский знак упал в воду. Хотя он был тут же выловлен одним из лодочников, тем не менее этот случай был воспринят как зловещее предзнаменование, и историографы вспомнили о нем, когда через несколько дней Александр умер от сильнейшего приступа малярии. Тот же Диодор указывает дальше, что последним жестом умирающий царь снял свой царский перстень, чтобы передать его Пердикке: тем самым этот последний облекался властью государя и впоследствии считался таковым среди своего окружения, по крайней мере какое-то время.

Сакральное значение этих знаков проявляет другой эпизод из Диодора (XVIII, 61): в 318 году до н. э. Эвмен, назначенный стратегом Азии от имени двух македонских царей, пытался показать военачальникам, находившимся в его подчинении, что он представляет верховную власть, наследие Александра. Он стал утверждать, что имел во сне видение, подсказавшее ему идею установления потрясающего церемониала: «Он велел сделать золотой трон и роскошный шатер, куда был поставлен этот трон, на который были возложены диадема, скипетр и оружие, которое обычно носил Александр. Там же был установлен зажженный жертвенник, на котором все военачальники воскуряли фимиам и самые дорогие вещества, беря их из золотого сундука, и поклонялись Александру как богу». Примечательно, что в этом отрывке кроме диадемы, скипетра и трона появляется царское оружие: любимец Победы и в первую очередь полководец, государь должен был выделяться богатством своего вооружения. В сражении при Гераклее против римских легионов, как сообщает Плутарх (Жизнеописание Пирра. 16), Пирра, командовавшего конницей, «можно было отличить с первого взгляда по великолепию его богато украшенного оружия» — настолько, что он, слишком легко узнаваемый, вынужден был поменяться оружием с одним из своих соратников, которому это стоило жизни.

Монарх, таким образом, отличавшийся от других людей, был равен богам не только в культовых церемониях. На монетах он тоже занимал место, отводимое божествам: его изображение обычно украшало собой аверс, где до того времени фигурировал образ бога. Благодаря чему в наших нумизматических коллекциях подбирается и реалистичнейшая портретная галерея эллинистических государей, начиная с Александра, запечатленного в своих идеально-благородных чертах, и вплоть до посмертных масок уродливого властителя Филетера, обожествленного после смерти, или Эвтидема Бактрийского. Так обстояло дело до самого конца этой эпохи: большой, с горбинкой нос Клеопатры на монетах Антиоха подтверждает слова Паскаля и доказывает, что очарование этой удивительной женщины было неразрывно связано с ее величием. Цезарь и императоры Рима, тоже возведенные в ранг богов, сохранили традицию своего реалистического изображения.

* * *

Любимец Победы, царь управлял территориями, которые он завоевал или которые были завоеваны его предками. Даже в традиционных монархиях военный престиж оставался подтверждением права на власть. В текстах для обозначения земель государя употреблялось старое гомеровское выражение: «завоеванный копьем», dorikletos. Оно напоминало о том, как Александр воткнул свое копье в землю Азии, высадившись впервые на ее побережье. Не случайно Лисипп создает скульптуру Завоевателя с копьем в руке — это то самое копье, по словам Плутарха (Исида и Осирис. 24), «у которого само время не сможет отнять его подлинную славу, которая принадлежит ему по праву». Эта статуя вдохновила эпиграмматиста на такое двустишие:

Полный отважности взор Александра и весь его облик

Вылил из меди Лисипп. Словно живет эта медь.

Кажется, глядя на Зевса, ему говорит изваянье:

«Землю беру я себе, ты же Олимпом владей»[44].

Само копье было посвящено Александром в Эфесе храму Артемиды, который сгорел как раз в ночь его рождения и был восстановлен при его щедром содействии. В эпоху Августа для него была создана еще одна эпиграмма (Палатинская антология. VI, 97): «Копье Александра! Надпись гласит, что он после войны посвятил тебя Артемиде вместе со щитом, который защищал его непобедимую руку. О благородное копье! Когда он потрясал тобой, море и земля покорялись ему. Будь к нам благосклонно, бесстрашное копье! При взгляде на тебя всякого обуяет трепет, как только он вспомнит о герое, который держал тебя в руке».

Право завоевания являлось, таким образом, самой основой царской власти. Она осуществлялась на территориях, отличавшихся как по своему статусу, так и по своим размерам. В крупных монархиях большую часть этих территорий представляли варварские земли, завоеванные в негреческих государствах и у негреческих народов: ахеменидская Азия, царства Ближнего Востока, фракийские и иллирийские племена, население Сицилии, Ливии, египетские феллахи. Именно они были собственно «царскими землями», над которыми государь в принципе имел неограниченную власть. Здесь впоследствии при власти Рима эта chora basilike (царская земля) стала agerpublicus (государственной землей), собственностью римского народа. Царь по-своему распоряжался ею, так же как и населением, которое ее возделывало. Он мог предоставить ее в пользование кому угодно в качестве вознаграждения и в один прекрасный день отобрать. Естественно, он мог также продать ее другому правителю. Словом, земли монарха были имуществом, которым хозяин распоряжался по своему усмотрению. Отсюда важность царских завещаний, в которых государи передавали свои владения не законным наследникам или — при отсутствии наследника по крови — назначали для них нового владельца. Так, знаменитое завещание, составленное в 155 году до н. э. Птолемеем Юным (Птолемеем VIII), после того как его старший брат Птолемей VI Филометор попытался его убить: «Если бы я мог при благоволении богов наказать по заслугам ответственных за этот нечестивый заговор, который был замышлен против моей персоны, тех, кто намеревался лишить меня не только моего царства, но и самой жизни! На тот случай, если смерть, сужденная каждому, настигнет меня до того, как у меня появятся наследники для моего царства, я передаю принадлежащие мне земли римскому народу, дружбе и союзу с которым я был предан с самого начала. Я доверяю ему заботу о безопасности этих земель и заклинаю его именем всех богов и его собственной честью в случае, если какое-либо вторжение будет угрожать полисам или территориям, вмешаться согласно обязательствам дружбы и союза, который мы заключили между собой, и поддерживать закон всеми своими силами. Я беру в свидетели Зевса Капитолийца, Великих Богов, Гелиоса и Аполлона Стреловержца, в храме которого будет храниться текст этого завещания. И да поможет нам судьба!» Поразительный документ, о котором не упомянул ни один историк, и только в результате археологических раскопок в святилище Аполлона, бога покровителя и основателя Кирены, была обнаружена замечательно сохранившаяся мраморная стела — именно там, где, согласно тексту, должна была быть сделана надпись, еще один пример того, насколько полезной может быть для истории эпиграфика.

Завещание четко разделяет полисы, к которым всегда прикреплялись более или менее обширные территории, и царскую землю, которая к ним не относилась. Она зависела непосредственно от государя, который предоставлял проживавшему на ней населению возделывать ее в свою пользу. В великих империях — Лагидской, Селевкидской и Атталидской — земельные статусы были сложнее: царь владел не всей землей, даже если его вотчина была огромна. Существовала также частная собственность, и прежде всего в регионах, населенных варварами, обширные площади выходили из-под прямого распоряжения царя: владения автохтонных крупных и мелких правителей, местных жрецов и храмов и племен, которые оставались наполовину независимыми. Все они, конечно, зависели от царя и входили в монархическое государство, но имели с ним разные связи — зачастую очень слабые и, по крайней мере для нас, достаточно неопределенные: они отражали многообразие реальной ситуации — что было естественно в столь огромном и многосоставном мире.

Так же обстояло дело и с греческими полисами: с древними и сильными царь предпочитал обходиться уважительно, как с независимыми государствами, даже если они находились внутри его собственных территорий. С другими он был менее осторожен и вводил туда своего представителя, зачастую своего военачальника, который контролировал администрацию и политику на местах;: название должности, которую получали эти деятели, могло варьироваться, но в любом случае это были уполномоченные царя, назначенные надзирать за полисом. Их присутствие не мешало функционированию гражданских институтов; даже напротив, они следили за тем, чтобы эти последние играли свою традиционную роль в политике полиса, если она не противоречила планам царя. Они следили также за надлежащим отправлением правосудия, а царь иногда помогал городам находить судей в других полисах. В серьезных случаях государь мог вмешаться в качестве арбитра и разрешить споры между полисами или распорядиться, чтобы они были разрешены третьим полисом, не являющимся участником конфликта. Примеров такого судейства много, и очевидно, что в большинстве случаев власть царя, который располагал в этом регионе военными силами и имел влияние, способствовала улаживанию конфликтов.

Начиная со II века до н. э., когда римское присутствие распространяется на Востоке, в роли арбитра, если не полиции, зачастую выступал Рим.

Поразительно также крайнее разнообразие частных случаев. Отношения между полисами и государями на деле сводились к соотношению сил: они зависели от того, подвергался ли город военной оккупации, то есть размещался ли на его территории постоянный гарнизон, сформированный из наемников. Эти двусторонние отношения обычно принимали форму союза с царем — юридическая условность, призванная щадить самолюбие граждан, которые таким образом получали иллюзию того, что они сами решают свою судьбу. Но разве не так же обстояло дело в классическую эпоху, во время рвущихся к господству крупных союзов, управляемых Спартой, Афинами или Фивами? Это были двусмысленные отношения, которые отягощала сложная игра интересов — иногда совпадающих, иногда противоположных. Полису был необходим царь, который бы защищал его, полностью подчинив себе, а царю был необходим полис. В случае необходимости царь получал от него дань, военный контингент, продовольствие, положение, его порт, заход в который он контролировал с помощью гарнизона. В обмен он обеспечивал полису безопасность, освобождал от налогов и даровал привилегии; он брал на себя общественные расходы, содействовал восстановлению крепостных стен, возведению портиков и храмов, осыпал богатыми дарами святилища, в голодные годы снабжал продовольствием население. Он мог, как местное божество, взять на себя обязанности магистрата-эпонима, если граждане уклонялись от них, — со всеми тратами, которые предполагала эта должность. Все зависело от обстоятельств, а они могли изменяться, иногда стремительно, в зависимости от того, насколько расширялась или уменьшалась сфера влияния того или иного государя. Полис мог общаться с царем на равных. Так вел себя Родос, так вели себя, естественно, крупные союзы III века до н. э. Чаще всего полис оказывался в ситуации протектората. Иногда он колебался между заключением альянса с той или иной династией или даже с Римом. Иное дело — полисы, изолированные внутри крупных империй, как три греческих полиса в Египте: Александрия Великая, старый континентальный полис Навкратис, утративший свое положение, и новообразованная Птолемаида, заменившая Фивы — фараонскую столицу Верхнего Египта. То же касалось и азиатских полисов, основанных и расширенных Селевкидами: полностью зависимые от царской милости, они и мечтать не могли ни о какой политической независимости. Они имели экономическое и культурное значение, а административные рамки, в которых осуществлялось управление, хотя формально и напоминало институты полисов старого эллинского мира, создавали только видимость автономии. Некоторые из них к тому же являлись резиденциями царей: Александрия для Лагидов, Антиохия на Оронте — для Селевкидов (у которых были и другие столицы: Селевкия на Тигре, например), Пергам — для Атталидов, Никомедия — для царей Вифинии, Синопа — для государей Понтийского царства, Сиракузы — для Агафокла и Гиерона II, Кирена — для Магаса и Фискона. Это поднимало их престиж, развивало экономическую и административную деятельность, способствовало созданию великих творений и грандиозных памятников: но их жестко контролировал располагавшийся в них царь. В Македонии тоже, как мы недавно показали, полисы, имевшие традиционные институты, совет и собрание, такие как столица Пелла, или Кассандрия, или Амфиполь, или Филиппы, подвергались пристальному контролированию государя.

Таким в эллинистическую эпоху предстает государство (лучше сказать, «государства»), подчиненное власти монарха: многосоставное, разнородное, полиэтническое целое, имеющее постоянно изменяющиеся в результате войн, вторжений и завоеваний границы, объединяющее под единой державой, по выражению древних историков, встречающемуся в надписях, «династов, полисы и народы». Конгломерат, случайно сложившийся в ходе бурной истории, постоянно перекраиваемый в результате внутренних распрей или притязаний соседей. Этот тип монархического государства не был греческим: это было ахеменидское государство, чья вера и мечта о вселенском господстве одновременно восхищала и пугала эллинов, о чем свидетельствуют Геродот и Ксенофонт, описывая его организацию и повествуя о его истории. Ниспровергнув его, Александр сделал вывод, который соответствовал его собственным взглядам: единственная связь, способная поддерживать единство разнородных частей, — это личная преданность государю, абсолютному держателю власти, с которого все начинается и на котором все заканчивается, поскольку он один воплощает в себе все государство. Эта концепция крайне персонализированной политической власти появляется во второй половине IV века до н. э. в размышлениях философов и государственных деятелей, когда они озадачились вопросом, как преодолеть постоянно возникающую опасность раздробления, которая угрожала в то время греческому миру полисов. За неимением вселенской монархии, оставшейся великой мечтой, которую Александр Македонский не успел реализовать, мы проанализируем ее частные воплощения, которые создали с помощью гибких и эффективных институтов диадохи и их наследники.

* * *

Основой власти в эллинистическом царстве было военное могущество, и именно в качестве главы армии царь реализовывал свою власть во всех областях. Оно было источником любого решения, принимал ли он его сам или же оно принималось от его имени его представителем. Это касалось как войны, так и мирного времени, и, естественно, способы и средства, которые представлялись эффективными в одном, могли использоваться и для другого. Деловая жизнь, а следовательно, и жизнь повседневная были сориентированы на царскую персону: время в царстве исчислялось годами правления — очень древняя практика всех монархических государств, за исключением Селевкидов, единственной греческой династии эллинистического мира, которая целиком была принята за эру независимо от продолжительности царствования каждого ее представителя. За начало летосчисления было принято завоевание Вавилона Селевком летом 312 года до н. э., а начало каждого года, которое в масштабах огромной империи могло варьироваться в зависимости от местных обычаев, приходилось на начало октября. Эта селевкидская эра долгое время была в ходу на Ближнем Востоке и использовалась еще арабскими астрономами, которые неверно называли ее эрой Александра. Таким образом, этот факт цивилизации имел большое значение. Селевкидскому примеру последовали варварские династии: Аршакиды у парфян, чья эра отсчитывалась с весны 247 года до н. э., или династии царей Понта и Вифинии, использовавшие летосчисление от 297–296 годов до н. э. Зато даже когда в III веке до н. э. среди историков распространился обычай ориентироваться для удобства на последовательность Олимпийских игр, другие монархии продолжали отмерять время годами царствования, а полисы — годами избрания своих эпонимов.

Поскольку царь воплощал в себе государство, все администрирование сводилось к нему лично. Законом была царская воля. Конечно, она не заменяла собой традиций частного права. Наоборот, они поддерживались, насколько мы можем судить, с поразительной преемственностью как в греческих, так и в туземных сообществах, в частности в Египете, о чем свидетельствуют найденные там в большом количестве тексты демотических договоров (составленных на египетском языке и записанных сильно упрощенными иероглифами). Об этом также свидетельствуют вавилонские договоры, из которых следует, что в Месопотамии продолжало существовать местное право. Греческие полисы все так же вершили суд по своим собственным законам. Частое обращение к услугам чужеземных судей способствовало тому, что наряду с существующими в каждом полисе собственными законодательными традициями сложилась своеобразная общая эллинистическая правовая система, которая применялась, например, в Египте для разрешения споров между греками, проживавшими вне территории полиса: в папирусах это называется «обычай полисов», politikoi потои общее наследие различных муниципальных правовых традиций. Тем не менее призванный лично или через своего официального посредника разрешать множество конфликтов исходя из нужд и интересов государства, царь был вынужден, как правило открыто, вводить новые или изменять старые законы, которые впоследствии могли также применяться в сфере частного права. Он делал это через письменные тексты: послания, адресованные высшим должностным лицам или полисам, особые указы (по-гречески prostagma ) или общие и подробные распоряжения (обозначаемые термином diagramma). Тем не менее какого-то принципиального различия между этими видами царских постановлений не было: монарх создавал не ради законотворчества, а чтобы наилучшим образом разрешить отдельные проблемы. Эти законы не столько выводились из общих теоретических формулировок, сколько постепенно складывались из практики. Примечательно, что само слово «закон», nomos, которое в традиционном греческом словаре имеет столько значений и такую положительную коннотацию, почти не встречается в царских текстах, хотя оно и играло столь важную роль в жизни полисов.

Таких распорядительных текстов селевкидской и особенно лагидской монархии нам известно очень много. Большинство представлены в эпистолярной форме, для которой были характерны элементы частной переписки: формулы приветствия, пожелания доброго здоровья, формулы вежливости, указание даты — все обычно очень простое и конкретное. Часто царь обращался к своему адресату, употребляя множественное величия. Эта царская переписка и эти указы, которые современные ученые объединяют в сборники, были для государей очень нелегкой обязанностью, требовавшей от них внимательного изучения и размышления. Народ понимал это, в связи с чем было много расхожих знаменательных выражений, например слова Селевка I, которые донес до нас Плутарх (Этика. 790а): «Если бы знали, каких трудов стоит царям чтение и сочинение писем, никто бы не захотел даже наклониться, чтобы поднять диадему!» Имея в виду скорее именно эту повседневную работу, чем опасности войны, Антигон Гонат, согласно Элиану (Пестрые рассказы. II, 20), беседуя со своим сыном Деметрием о царском достоинстве, сказал ему, что это «почетное рабство».

Государь не мог справиться с этими задачами в одиночку: ему нужны были помощники и советники. Государственный аппарат, необходимый для царской власти, состоял из двора и администрации — и тот и другая обычно больше заботились об эффективности, чем об этикете или о строгой иерархии. При дворе были собраны приближенные царя, наследники тех, кто окружал Александра и кого македонская традиция называла гетайрами: слово, обозначавшее друзей, philoi, и употреблявшееся еще Александром, стало использоваться для обозначения приближенных. Это действительно часто были друзья, которых связывали с государем товарищеские отношения, установившиеся в детстве или на войне, либо взаимное уважение, либо бескорыстное желание разделить его бремя забот. Царь наслаждался присутствием, беседами с ними, их дружбой; его развлекали их остроты; он интересовался их мнением и использовал их опыт; он также прислушивался к их критике. Свобода слова в их среде иногда была очень велика, например при дворе Антигонидов, где — особенно при Антигоне Гонате — царила порой грубоватая откровенность македонских воинов. Не обходилось также и без лести, и без дурных советников: Полибий клеймит Сосибия, который имел сильное влияние на Птолемея IV Филопатора и склонял его на преступления, а также карийца Гермия — жестокого, лищемерного и завистливого человека, направлявшего действия Антиоха III в первые годы его царствования. К ним можно добавить живших позже евнуха Потина и стратега Ахиллу, которые склонили Птолемея XIII к убийству Помпея. Но были и другие советники, заслужившие того доверия, которое им оказывал государь, даже если, к своему несчастью, и пренебрегал их мнением; такими были оратор Киней при Пирре и великий Ганнибал, которого великодушно принял при своем дворе Антиох III и советы которого во время войны с Римом он напрасно проигнорировал. Некоторые цари, понимая, что познания мыслящих и опытных людей могут быть им весьма полезны, старались окружить себя философами, военными, политиками. Так, например, Птолемей I пригласил в Александрию философа и оратора Деметрия Фалерского, который в течение десяти лет управлял Афинами в то время, когда в Македонии царствовал Кассандр, распространяя свою власть на Грецию. Антигон Гонат ценил мнение своего старого учителя Менедема из Эретрии и ездил просить Зенона из Китиона, основателя стоицизма, пожить при его дворе; старик отказался от этой чести, но отправил к царю вместо себя двух свох учеников.