Книга: МАДАМ ДЮ БАРРИ ДОБИВАЕТСЯ ОТСТАВКИ ГЕРЦОГА ДЕ ШУАЗЕЛЯ
Ничто не в силах противостоять красивой женщине.
Марсель ПРЕВО
В начале июня 1770 года Версальский дворец был потрясен скандалом, открывшим глаза дофине на растленные нравы французского двора. Однажды вечером ближайшая подруга м‑м дю Барри, графиня де Валентинуа, — она время от времени организовывала у себя довольно игривые собрания, — пригласила около тридцати гостей на «ужин с сюрпризами». В назначенный час гости явились в гостиную молодой женщины. «Издавая более сильное жужжание, чем мухи при виде меда», они изрекали тысячи предположений о предстоящих удовольствиях. Улыбающаяся м‑м де Валентинуа молчала. «Она ждала, — пишет один мемуарист, — пока нетерпение воспламенит их рассудок и они готовы будут к самым экстравагантным развлечениям». Когда все приглашенные сели за стол, хозяйка дома взяла слово:
— Сегодня вечером игра будет заключаться вот в чем: подают новое блюдо — вы снимете один предмет туалета. Те, кто окажется раздетым в одно время, образуют пары, которым предоставляется полная свобода; действий. Каждый сам должен постараться, чтобы завоевать друга или подругу по своему выбору. Теперь, вы понимаете, почему я раньше не просветила вас по поводу этого «ужина с сюрпризами»… Дорогие гости, я довольно хорошо изучила человеческую натуру и предвидела возможные уловки: кое‑кто наверняка выспросил бы у горничных, сколько прелестных вещичек надето на даму их мечты…
Все закопали в ладоши. Подали консоме — сразу же на ковер посыпались колье, жабо, шелковые шарфы.
К великой радости приглашенных, за столом сменилось не менее десятка блюд. При появлении каждого нового‑блюда госгп избавлялись от какой‑нибудь детали туалета. Когда подали первое жаркое, все были уже наполовину раздеты. «Затем можно было наблюдать, — пишет де Кравон, — любопытную закономерность: каждый мужчина раздевался с учетом того, насколько была раздета желанная ему женщина, а каждая женщина поступала таким же образом, не сводя глаз с предмета своего желания. Выбор, однако, не всегда совпадал, в результате чего возникло много ошибок, сомнений и огорчений».
Во время десерта стало очевидно, что десять мужчин освобождались от одежды с единственной целью: закончить эту процедуру одновременно с хозяйкой дома — красота ее так манила к себе, она казалась самой привлекательной женщиной за этим ужином… Когда подали крем с карамелью, она сняла корсаж, обнажив безупречно упругую грудь изумительной формы. Разумеется, это только подлило масла в огонь — все были в восторге! Когда дело дошло до фруктов, образовалось несколько пар. Им весело поаплодировали, и они улеглись на софы, где и преспокойно занялись друг другом…
Выпив черешневый компот, м‑м де Валентинуа оказалась совершенно раздетой одновременно с семью приглашенными, бесстыдно обнажившими свое крайнее возбуждение. Графиня была несколько озадачена. Устраивая этот «ужин с сюрпризами», она не предвидела, что ей выпадет такой избыток удовольствий. Честный игрок, она, однако, пообещала своим поклонникам отблагодарить их за подобную пылкость. В то время, когда по‑прежнему невозмутимые слуги разносили шампанское, дабы позволить оставшимся пока не у дел гостям освободиться от последней одежды, м‑м де Валентинуа с обезоруживающей непосредственностью вытянулась на канапе, предоставив себя в распоряжение семи господ. Усердие, с которым они отблагодарили герцогиню, глубоко ее растрогало…
На следующий день весь Версаль, естественно, узнал подробности этой истории. Благовоспитанные люди нашли поведение м‑м де Валентинуа, «пожалуй, забавным, но чересчур уж… вольным».
Юная Мари‑Антуанетта, с ее чистой душой, отреагировала иначе: она была шокирована, а отвращение ее к м‑м дю Барри (ведь графиня де Валентинуа — самая близкая ее подруга!) лишь возросло. Она доверилась дочерям короля. Три старые девы (м‑м Аделаиде было тридцать восемь лет, м‑м Виктории — тридцать семь, а м‑м Софи — тридцать шесть) ненавидели фаворитку и были счастливы разделить свою ненависть с дофиной. Выросшая при добродетельном дворе, Мари‑Антуанетта слепо последовала за ними. Через несколько дней она написала матери: «Король бесконечно добр ко мне, и я нежно его люблю, но стоит только пожалеть его за слабость, которую он питает к м‑м дю Барри, самому наглому и глупому существу, какое можно себе представить. Мы вместе играли в Марли, и дважды она оказывалась рядом, но не заговорила со мной, и я не пыталась завязать с ней беседу».
У герцога де Шуазеля появился желанный союзник.
Уверившись в своих силах, он развернул сильнейшую атаку против фаворитки, и его союзники решили, что отныне им все позволено. Это стало очевидно однажды вечером в Шуази, во время спектакля с участием королевских актеров. Зал был крохотный, и придворные дамы поспешили занять первые места. Когда явилась м‑м дю Барри в сопровождении своих близких подруг — жены маршала де Мирпуа и герцогини де Валентинуа, — все места были заняты.
— Мне нужно кресло, — сказала фаворитка. Графиня де Грамон, фрейлина дофины и невестка Шуазеля, повернула голову.
— Мы здесь намного раньше вас, мадам. Будет справедливо, если у нас будут лучшие места.
— Я задержалась, — сказала м‑м дю Барри.
М‑м де Грамон усмехнулась.
— Я хочу сказать — мы появились при дворе гораздо раньше вас.
В первый раз за все время фаворитка вспылила:
— Вы настоящая ведьма!
— А я, мадам, — спокойно ответила невестка де Шуазеля, — я не осмеливаюсь произнести вслух слово, которым вас можно было бы назвать.
Разгневанная м‑м дю Барри побежала жаловаться королю, и на следующий день м‑м де Грамон было письменно приказано отправиться за пятнадцать лье от Версаля. Эта ссылка разделила двор на два клана. Мари‑Антуанетта, естественно, встала на защиту своей фрейлины. Но напрасно она ластилась к Людовику XV и называла его «мой папа», король не смягчился. В это время м‑м дю Барри со всей страстью своих двадцати шести лет дарила ему слишком райские ночи, чтобы он посмел ей не угодить. Фаворитка наслаждалась победой и снова заулыбалась. Однажды вечером в Версале она даже до того раздобрилась, что поболтала с де Шуазелем. Ничего хорошего для нее из того не вышло. Послушаем Башомона:
«Много говорят об остром словце герцога де Шуазеля, адресованном м‑м дю Барри. Ходят слухи, что, несмотря на то, что эта дама родилась в законном браке, ее настоящим отцом был аббат Гомар. Эти слухи подтверждаются той особой заботой, которой м‑м дю Барри окружает этого аббата. Разговор шел о монахах, об их нынешних бедствиях во Франции. М‑м дю Барри была против них, а герцог де Шуазель их защищал. Этот остроумный и образованный министр упоминал о многообразной пользе, приносимой ими, но постепенно терял свои позиции. Наконец, прижатый к стенке, он заявил:
— Но вы, мадам, согласитесь, по крайней мере, что они умеют делать прекрасных детей.
М‑м дю Барри запылала от этого второго публичного оскорбления и поклялась сместить наглого министра. Она использовала все средства, чтобы достичь этого, о чем свидетельствуют строки, заимствованные из «Мемуаров» самого де Шуазеля: «Аббат Террэ2 в своих ухаживаниях за м‑м дю Барри не останавался перед низостью и ложью.
<«Мемуары» написаны де Шуазелем собственноручно и напечатаны на его глазах в его кабинете в Шантелу в 1778 году. 2 Аббат Террэ контролировал тогда финансы.>
Воровством, несправедливостью и хамством добивался он денег от короля. Эта дама и ее приспешники ненавидели меня, считая, что короля устраивает моя служба — в чем они, бесспорно, ошибались', и мечтали занять мое место. Я отвечал им глубочайшим презрением, которое не считал нужным скрывать, и выказывал при каждом удобном случае. М‑м дю Барри вздумала приказать аббату Террэ, своему верному рабу, всевозможными способами мешать мне работать, будь то в совете или в области финансов. Полагаю даже, что канцлер Moпey дал аббату Террэ клятву всегда находиться ко мне в оппозиции по всем вопросам управления, что и стало причиной его повышения — он занял должность главного контролера». Далее герцог добавляет:
«Близкие мне люди справедливо отмечают, что в глазах общественности лучше быть сосланным или даже наказанным, благороднее быть выгнанным м‑м дю Барри, чем иметь слабость сдаться после такого сражения. Так я, может быть, смогу помешать или уменьшить зло, которое могут принести проекты канцлера и аббата Террэ».
Фаворитка и вправду не прекращала настраивать короля. И ей, как и де Шуазелю, любой повод годился, чтобы лишний раз проявить свою ненависть. Вот еще раз строки Башомона:
«Недруги м‑м дю Барри утверждают, что, обнаружив сходство своего повара с министром, она увидела в этом подвох и приказала никогда больше не попадаться ей на глаза. Вскоре во время ужина с королем она пошутила:
— Я отослала моего Шуазеля, когда же дойдет очередь до вашего?»
Но Людовик XV был в нерешительности — министра он всегда считал достойным своим подданным. Тогда м‑м дю Барри пустила о своем враге очень неприятный слух. «Королю внушали, — пишет де Шуазель, — что я пользовался фондами своего департамента, чтобы привлечь сторонников и сформировать партию при дворе короля против самого короля, — и все это потому лишь, что я публично демонстрировал свое нежелание сделаться рабом его любовницы м‑м дю Барри». Эти обвинения не были так уж беспочвенны: де Шуазель действительно оказывал в течение нескольких месяцев поддержку парламенту, выступавшем против власти короля.
<Де Шуазель, ставший в ссылке желчным, искажает факты, в действительности Людовик XV необыкновенно его ценил.>
Однажды сестру министра обвинили в том, что он способствовала недовольству судейских чиновников в провинции. М‑м дю Барри воспользовалась случаем. Утром 24 декабря 1770 года де ла Врнйер прямо из салона фаворитки направился к министру. Он принес ему письмо, содержащее жесткие указания: два часа на то, чтобы покинуть Версаль, двадцать четыре часа — чтобы покинуть Париж и отправиться в ссылку в Шантелу, замок де Шуазеля вблизи Амбуаза.
Итак, м‑м дю Барри победила в этой четырехлетней борьбе. Министр без возражений собрал свои вещи и уехал. По обочинам дороги его криками приветствовал узнавший о его отставке народ. В Турине его встретили как героя. А в это время в Версале плакала одинокая, как никогда, Мари‑Антуанетта…