Доклад: Господи! Да что же это такое делается? — взмолился Стас.
Что бы дальше ни делал Стас.
О чем бы не думал…
Все мысли, в конце концов, сходились на Лене.
На подоконник, с морозной стороны окна, села и, словно пытаясь развеселить его, смешно склонила головку с бусинками глаз синичка.
Лена с детства называла таких — зеленичками.
«И правда, — приглядевшись, согласился Стас. — Она больше зеленая, чем синяя. И почему это не увидели те, кто называл ее, а разглядела одна только Ленка?..»
Из его любимой художественной книги, которую он уже всерьез попросил маму подать ему с полки, едва он развернул ее, выпал сухой кленовый листок.
Когда они с Леной перед самым его последним отъездом чуть больше года назад, держась за руки, прогуливались по осенней дорожке, он был большой и красивый.
Красный.
С золотою каймой.
Лена подняла его и протянула Стасу:
— На вот тебе — на замять!
— Что-что? — переспросил он.
— Ну, какой же ты у меня еще непонятливый — на память! — улыбнулась ему Лена. — Посмотришь на него холодной зимой, глядишь, и согреет, как траву под наметенным сугробом снег.
Он попросил тогда что-нибудь и написать на нем.
Лена, подумав, согласилась.
Попросила авторучку, которая, как у будущего писателя, вместе с блокнотом всегда была у него в кармане.
Бережно вывела несколько букв между нежными прожилками, то и дело с ласковой улыбкой поглядывая на Стаса.
Затем вложила листок в блокнот.
И, взяв с него честное слово, что он прочитает написанное, лишь вернувшись в Москву, отдала...
Как же ему не терпелось узнать, что там было!
И еще, когда они были рядом, в Покровском…
И уже в поезде, где его с первой минуты поедом начало есть острое чувство разлуки…
Но вот, наконец, оказавшись дома, сославшись на срочные дела, он первым делом ринулся в свою комнату, раскрыл блокнот.
И увидел, что на листке было написано одно лишь совсем маленькое, но показавшееся ему больше всей Москвы и даже Вселенной слово:
«Люблю!»
— Господи! Да что же это такое делается? — взмолился Стас, поднимая глаза к висевшей в углу комнаты (он и красный уголок-то оборудовал у себя, как у Вани с Леной в их доме!), своей любимой иконе Нерукотворного Спаса.
Он с силой захлопнул книгу.
Долго-долго смотрел на икону.
Постепенно успокаиваясь.
Приходя в себя.
И вдруг совершенно неожиданно понял.
«Постой-постой… Если я без Ленки не могу, причем, всего-навсего одну только временную жизнь… то как же тогда без Того, с Кем душа после крещения обручена навечно?!»
До этого Стас лишь теоретически знал, что душа создана для того, чтобы после смерти всегда быть рядом с бесконечно любящим ее Богом.
То есть, для вечного блаженства.
А без Него, если человек грешил (ну, кто из нас без греха?), но не каялся — то его душу ждет такая нестерпимая мука, которая, собственно, и есть самый, что ни на есть, настоящий ад!
И теперь, пусть отдаленно — ибо, как он читал в духовных книгах, любая земная мука не идет ни в какое сравнение с небесной — он понял, каково это может быть на самом деле!
«Хоть за это спасибо Ленке! — снова, как оказалось, с еще не остывшей горечью усмехнулся он и, недовольно покачав головой, мысленно приказал самому себе: — И все. Я говорю — все! Больше ни одного слова, ни единой мысли о ней. Вето!»
Как будущий историк, Стас хорошо знал неумолимо властное значение этого слова.
В Древнем Риме, разумеется, пока он был настоящей республикой, какие бы споры ни возникали вокруг пусть даже самого важного вопроса, и сколько бы голосов за него ни подали патриции, если это не устраивало плебеев, поднимался их представитель — народный трибун и говорил:
«Вето».
И закон не проходил.
Трибуна можно было запугать.
Подкупить.
Лишить жизни, что порой и случалось.
Но вето нарушить не мог никто.
Так вот, отныне и он (история с этим коротким властным словом повторялась спустя двадцать веков!), чтобы не мучиться, не страдать, даром теряя время, а делать дело, изобрести, наконец, этот самый мыслефон, раз и навсегда отрежет ее из замяти.
То есть — вот ведь как привязалось! — памяти…
«Вето!»
Стас взял телефон, о котором почему-то забыли и папа и мама…
Приняв решение, Стас решил, не мешкая ни секунды, заняться созданием мыслефона.
Этим он преследовал сразу три цели.
Не думать о Лене и выполнять вето.
Помочь людям, точнее, всему человечеству.
И, наконец, — самому себе — написать так и рвущуюся из головы, но никак не перекладывавшуюся на лист бумаги книгу.
Мама про мыслефон, к счастью, пока еще ничего не знала и не могла ему помешать в этом.
А папа…
В конце концов, он ничего о нем не сказал.
А то, что не запрещено, значит — можно!
Только с чего вот начать?..
В детстве, когда он собрался однажды в отместку всем и вся изобрести глобальный компьютерный вирус, все было куда проще
Нарисовал схему — и мечтай, сколько угодно.
А тут уже — взрослая реальность.
И он понимал, что чертеж прибора, который может уместиться и в спичечную коробку и оказаться размером больше всей его комнаты, это уже самый последний и второстепенный этап работы.
Форма выйдет из содержания.
Главное — придумать сам принцип.
И пока ясно только одно.
Идея должна быть до смешного проста и необычна.
Иначе бы до нее давным-давно бы додумались.
Основных слагаемых предполагаемой работы, как понимал Стас, было три: медицинские знания, компьютерная часть дела и… финансовые средства.
С медициной до поры до времени нужно было потерпеть.
Хотя и тут можно было вместо потери времени на институт изучить все экстерном, пользуясь знаниями папиных сотрудников.
А вот по компьютерной части ему мог бы прямо сейчас помочь давний знакомый хакер, который когда-то научил Стаса без особого риска пополнять телефонный счет.
Так он однажды и сделал в Покровке.
Первый и последний раз в жизни.
Уже много лет назад.
Когда пытался изобрести тот самый вирус…
В чем потом покаялся на исповеди и восполнил тот счет, с которого взял чужие деньги — вчетверо.
С тех пор хакер часто звонил ему, все хотел, чтобы Стас с его быстрым и нестандартным умом, о котором еще отец Тихон говорил отцу: «Ваш сын может стать или великим ученым или гениальным преступником», сделался его компаньоном.
Да в последнее время что-то молчит.
Забыл, наверное.
Ну ничего.
Сейчас он сам о себе напомнит.
Только тут ухо нужно держать востро.
Точнее, язык.
И не сказать ничего лишнего.
Даже намеком.
Ведь кто-кто, а этот хакер действительно — гений.
Ему ничего не стоит снять деньги с банковских счетов. И за такую идею, как мыслефон, он может сам ухватиться!
Стас взял телефон, о котором почему-то забыли и папа и мама.
Принялся искать нужный номер.
И тут же, на букве «Б» наткнулся на Ленкин.
Фамилия-то у нее была — Будко.
«Стоп! — остановил он себя. — Вето!»
Следом был Ванин номер…
Точнее, несколько номеров.
Один — домашний.
Второй — армейский, где он, служа в горячей, «горящей», как всегда с тревогой говорила Лена (да вето же! вето!!!), не так давно получил ранение.
Третий — с которого он сначала слабым, а затем бодрым и даже счастливым голосом звонил из военного госпиталя.
И вот тут Стас немного слукавил.
«На Ленке — вето. Но на Ване его нет…» — принялся размышлять он.
На самом деле главная цель была, конечно, хотя бы через Ваню узнать — что же это вдруг стряслось в Покровском.
Тая это от самого себя, Стас продолжал:
«Ванька — мой друг. К тому же глубоко верующий, воцерковленный человек. И его духовный совет в начале такого большого дела, конечно, не будет лишним. И если сейчас я…»
Не в силах сдерживать себя дальше, он набрал Ванин номер.
— Вань! — хотел, как всегда, привычно крикнуть он в трубку, едва произошло соединение.
Но вдруг вместо его баска послышался… веселый, с надменными нотками голос девушки.
— Вам кого?
— Ваню, — слегка растерявшись, пробормотал Стас. Посмотрел на высветившийся набранный номер: да нет, все верно. И на всякий случай спросил: — Я что — ошибся номером?
— Да нет, все правильно, это его телефон. Только сейчас он очень занят!
Голос девушки сопровождал почти заглушавший его фон: музыка, смех, чьи-то радостные возгласы, крики.
— Но он мне очень нужен…
И услышал в ответ уже резковатое:
— Он много кому сейчас нужен: радио, телевидение, газеты… Понимать, молодой человек, нужно, кому вы звоните!
— Но я его друг, — осторожно возразил Стас и уточнил. — А он что, разве уже не в госпитале?
— Нет, конечно!
— А где же?
— На свадьбе!
— На чьей?
— Говорите друг, а сами не знаете… — колко усмехнулась над Стасом девушка. — Ну ладно, я ему на всякий случай скажу, и он, если сочтет это нужным, сам вам потом перезвонит. Как вас-то хоть ему представить?
— Стасик… Стас из Покровки! — сникая почему-то перед таким тоном, поправился Стас.
— А-а, из той самой! Деревенский, значит? — в голосе девушки прозвучало нескрываемое пренебрежение.
— Почему? — удивился Стас. — Я из Москвы.
— А что ж тогда говорите — из Покровки? — уже более дружелюбно начала девушка, но тут — Ваня… точно по голосу Ваня! — позвал ее, и она отключила телефон.
— Ничего не понимаю… — пожал плечами Стас.
Но размышлять до звонка Вани, что и как, было бесполезно.
И он позвонил хакеру.
Здесь тоже откликнулся женский — но уже пожилой и грустный голос.
Это была мама гениального компьютерщика.
От нее он узнал, что тот уже полтора года сидит в тюрьме.
И сидеть ему еще долго-долго.
До самой, как она сказала, ее смерти…
После этого он позвонил еще одному другу, с которым судьба свела его в Покровке — Нику.
Хоть тот отозвался сам.
Но голос его, как и положено, наверное, сыну миллиардера и самому теперь чрезвычайно богатому человеку, был кратко-нетерпеливым.
Хотя он был и рад звонку Стаса, но тут же, чуть ли не на вы, сказал, что очень занят. А когда тот едва заикнулся про мыслефон, сразу же оборвал его:
— Это не телефонный разговор. Тем более со мной, где все номера прослушиваются конкурентами. Идея, как я понял, достаточно нова и абсурдна для того, чтобы в нее можно было вложить большие деньги. Как только найдется подходящий повод, я вырвусь к тебе на пару деньков. И мы с тобой обсудим все предметно и обстоятельно. А теперь — всех благ!
Да, непросто и с неожиданной перспективой, еще даже не начинаясь, пошла работа над мыслефоном…
«Эх, сейчас бы его изобрести! — машинально глядя на фотокарточку Лены, вздохнул Стас. — Тогда бы я сразу узнал, о чем ты там думала и думаешь…»
Спохватившись, он вспомнил про вето.
Поглядел на обручальное кольцо.
Но снимать его не стал.
В конце концов, это подарок еще одного друга — богатого Ника, и на нем выгравирована молитва.
А вот фотокарточку….
Он встал.
Прошел к полке.
Стараясь не глядеть в глаза Лены, взял снимок, вложил его рядом с кленовым листом в книгу, которую очень любил читать во время еды и когда уставал, чтобы развеяться.
Заложил ее за книжный ряд, чтобы не было даже видно.
С горечью усмехнулся:
«Некогда теперь отдыхать!»
Затем надел на себя крест-мощевик.
Мысленно попросив святого апостола (имя его, Господи, Ты веси!) помочь ему в разговоре с Богом, снова лег.
Долго смотрел на икону Спаса.
И вдруг подумал:
«А ведь без тебя, Господи, все пусто и бесполезно… Абсолютно все на свете теряет всякий смысл. Потому что без Тебя бы заканчивалась эта жизнь. С любыми ее радостями и приобретениями. А так, с Тобой — она только лишь начинается. Приобретая новый, вот уж действительно счастливый в высшей степени, то есть, блаженный, преисполненный совершенно новым значением — смысл! И отсюда вывод: прожить ее нужно так, чтобы потом всегда быть с Тобой! И жить — вечно!!!»
Потрясенный таким простым и при этом самым великим за всю историю человечества открытием, которое должен сделать за время жизни каждый, Стас смахнул выступившие невольно на глазах слезы.
И уже шепотом добавил:
— Господи, прости Ленку, если она предала меня. А мне помоги забыть ее… Впрочем, — добавил он, как всегда когда просил о земном — так научил его еще Ваня. — Не как я хочу. Но да будет на все святая Твоя воля!
Стас смотрел на стоявшую в углу его комнаты амфору…
День тянулся необычайно медленно.
Если бы секундная стрелка на круглых настенных часах не бежала вокруг циферблата, то можно было бы подумать, что время просто остановилось.
Обычно дни для Стаса неслись с немыслимой быстротой.
Все было у него расписано по часам и минутам.
Учеба.
Работа — благодаря Владимиру Всеволодовичу он устроился по вечерам работать консультантом по античным монетам в престижный антикварный магазин на Старом Арбате.
Обдумывание и пусть тщетные, но упорные до упрямства попытки написания книг.
Консультации по поводу их рукописей у того же Владимира Всеволодовича…
А тут — словно остановился на ходу.
И к тому же вдобавок потерял что-то.
Очень дорогое и важное.
Ленка уже не в счет — на ней вето.
Зато все остальное: стопки учебных пособий и энциклопедических словарей на столе, небольшая подборка в бархатном планшете своих монет и целая россыпь у микроскопа и аптекарских весов — чужих, взятых для изучения их подлинности и ценности на дом…
Все это тоже было сейчас для него недоступно.
Хорошо, хоть не навсегда, как с… (вето! вето!), а — временно!
Стас лежал в непривычном для него состоянии.
Даже не зная, что ему теперь делать.
Обычно жизнь его текла следующим порядком.
Подъем по будильнику.
Если засиживался далеко за полночь, то приходилось ставить его в пустую кастрюлю.
Затем контрастный — от почти кипятка до ледяного — душ.
Для бодрости и, как говорил папа, что, правда, оспаривала всегда и во всем переживавшая за сына мама, для укрепления сосудов.
После этого, как бы он не спешил и как бы ни звала сначала позавтракать мама — утреннее молитвенное правило.
Когда-то это казалось ему лишним, обременительным и даже ненужным занятием, которое безукоснительно ежедневно порекомендовал совершать ему священник.
Стас было воспротивился:
— И так совершенно некогда, а тут два раза в сутки по полчаса из жизни вычеркивать!
— Почему это вычеркивать? — даже удивился всегда и всюду успевавший несмотря на еще большую, чем у Стаса, загруженность священник. — Такие мысли могут быть только от маловерия и отсутствия личного опыта. Господь все восполнит, причем, воздаст сторицей за, казалось бы, зря потраченное время. Не верите — попробуйте сами!
Стас попробовал.
И действительно, всякий раз, когда не забывал совершать утреннее и вечернее правило, все дела устраивались словно сами собой.
Всюду он успевал.
Все делал.
Сначала в школе, потом сразу в университете и институте.
И учился, и отдыхал, и подрабатывал.
Еще и в олимпиадах участвовал.
И книги пытался писать!
Видя это, к нему все чаще стал присоединяться отец.
Утром ему, действительно, пока было некогда.
Зато вечернее правило они — по каламбуру отца — последнее время, как правило, совершали вместе.
А вот мама, как ее ни уговаривали — ни в какую.
Она по-прежнему была убеждена, что все эти молитвы лишь пустая трата времени.
Что ей некогда заниматься ими.
И не хотела даже попробовать.
Тогда они с отцом стали просто молиться за нее.
Надеясь, что сам Господь лучше управит в этом…
А священник между тем терпеливо учил Стаса идти еще дальше.
Молиться уже постоянно.
— Да мне же тексты, даты, события заучивать надо — какая тут молитва? — удивился Стас.
— А вы делайте все ради Христа и постоянно, что бы ни делали, помня, что Господь всегда рядом. Это уже и есть молитва! То есть, живите с Богом, как это и полагается каждому православному человеку. А то ведь некоторые покрестятся и думают, что все — духовная часть жизни на этом для них закончена. Нет, все только еще начинается! И уж, конечно, нужно сразу взывать к Господу о помощи во всех трудных и скорбных обстоятельствах! А то — далеко ли так до уныния?
Вспомнив об этом и то, что уныние является смертным грехом, в чем придется теперь каяться на исповеди, Стас помолился.
И — словно какой-то лежавший у сердца и мешавший до этого даже дышать кирпич из груди выпал!
Утро уже прошло.
До вечера было еще далеко.
Стас смотрел на стоявшую в углу на подставке из толстой стальной проволоки большую остродонную глиняную амфору.
Она была простая, красноглиняная.
Почти вся склеенная из осколков.
Без рисунков и даже орнаментов.
Но зато — четвертый-третий век до Рождества Христова!
Подарок Владимира Всеволодовича на его двадцатилетие.
Сколько раз мама предлагала поменять ее на одну из двух ярко расписанных современными художниками амфор.
Ту поставить сюда, а эту сдать в антикварный магазин или просто вынести на помойку.
Но Стас, не переносивший ничего неподлинного и поддельного, и имевший на все это какое-то особое, трудно объяснимое чутье, благодаря которому его сразу же стали ценить в магазине даже опытные антиквары, категорически отказался.
Он бы наоборот те две амфоры с удовольствием выбросил из дома.
Но — они были предметом особенной гордости мамы.
Она подговорила двух состоятельных работников клиники подарить их на недавний юбилей мужа.
Сам Сергей Сергеевич, правда, остался к ним равнодушным.
Он больше по-детски радовался подносимым ему картинам-шаржам, роскошным бокалам с дарственными надписями и особенно авторучкам.
Которые потом передарил Стасу.
А мама специально поставила амфоры — одну в прихожей, где всякому новому гостю говорила, что ее сын пишет романы на античную тему.
А вторую — в гостиной.
Чтобы продолжать начатую беседу.
Мол, если простой писатель пишет одну книгу, то исторический — целых три, а тот, кто отважится создать роман об античном периоде, почему их не так много в мировой литературе, и вовсе — все десять!
Пустые, никчемные вещи!
И беспредметные пока разговоры!
То ли дело, эта амфора.
И людям послужила.
И ему вот теперь помогла в минуты вынужденного безделья вновь, как и тогда в Покровской, когда он, наказанный отцом, впервые задумался о смысле жизни, вспомнить о самом главном.
Сколько же протянулось месяцев, лет и веков с тех времен, когда ее старательно изготовил скудельник, а затем пользовались многие, возможно, даже не одно поколение, люди?
Рабы и господа…
Купцы и воины…
Быть может, даже поэты!
Целая вечность и всего лишь миг…
«А ведь до сих пор души всех их, без единого исключения, живы! — вдруг подумалось Стасу. — И… где они, что с ними теперь?»
Ушедшими из жизни, так и не дождавшись прихода Христа.
Несмотря на все свои искания, старания, войны, землетрясения, болезни, скорби и муки…
Какое же это все-таки счастье, что он родился в иное, наше, то есть, от Рождества Христова — время!
Сергей Сергеевич наклонился к сыну и, понижая голос, сказал…
Сергей Сергеевич вернулся с работы как никогда рано.
Стас с удивлением посмотрел на часы.
Быстро сунул под подушку телефон.
Под мышку — термометр.
И по звукам стал определять, что происходит в прихожей.
Вот отец чмокнул в щеку маму.
Разулся.
Вот он, судя по недовольному ворчанию мамы, снова набросил на амфору свою шапку.
«Хоть какая-то от нее польза!» — невольно улыбнулся Стас.
Затем, как всегда, тщательно помыл руки в ванной.
И наконец, вошел к сыну.
— Ну-с, как тут у нас? — нарочито бодрым голосом с порога спросил он.
Стас протянул термометр.
— Да я и так вижу, что лучше! — улыбнулся отец, но, взяв термометр, нахмурился: — Это еще что такое? Час от часу не легче…
— Что там? Что?! — чуть ли не подпрыгивая, встревоженно принялась заглядывать ему через плечо мама.
— 35, 3! Ты долго его держал? — обращаясь к Стасу, спросил он.
— Да минуты три, а то и все пять — пока ты ко мне собирался!
— Значит, температура немного больше, но все равно маловато. Налицо явный упадок сил. Хотя, нет худа без добра, это лишь подтверждает диагноз — нервный стресс. Или, как сказала бы Лена — нервный встряс!
— Сережа! — с упреком взглянула на мужа мама.
— А что тут такого? — удивился тот. — Дело молодое. Поругались — помирятся!
— Да мы и не ругались даже! — напомнил Стас.
— Тем более!
Сергей Сергеевич, как и утром, внимательно осмотрел, прослушал Стаса и удовлетворенно — это для затаившей от волнения дыхание мамы сейчас было самое главное, почему она и не стала продолжать настаивать на своем — сделал окончательный вывод:
— Кризис миновал, и дело явно пошло на поправку!
— Слава Богу! — с облегчением выдохнула мама.
— Причем — во всех направлениях! — показывая на нее глазами, подмигнул сыну отец.
И велел маме заварить свежего, горячего чая.
И дать его сыну вместо всех таблеток.
А ему — вместо молока, как это делается на вредном производстве.
Мама радостно вышла.
А Сергей Сергеевич, дождавшись, когда закроется за ней дверь, уже серьезно спросил:
— Ну что, брат, переживаешь, конеч…
Он ждал, что Стас, поддерживая их давнюю игру, закончит за него слово и, сказав «но», продолжит уже свой разговор о наболевшем, а он, чем сможет, утешит, поможет ему.
Но Стас только молча пожал плечами.
— Что, Лена так больше и не звонила? — с искренним огорчением покачал головой отец. — Я ведь не случайно у тебя телефон не стал забирать…
— О чем это ты? — словно не понимая, уточнил Стас.
— Как о чем… о вашей размолвке с Леной!
— А это — кто? — как можно небрежней спросил Стас.
— Брось шутить!
— А я серьезно!
— Тем более…
Сергей Сергеевич посмотрел на сына, затем на опустевшую без фотографии полку и вздохнул:
— Так вот оно в чем дело… Мама, что ли уже здесь преуспела?
— Почему мама? — возразил Стас. — Мы и сами с усами!
— Скорее, эта шутка твоя с бородой!
Сергей Сергеевич наклонился к сыну и, понижая голос, сказал:
— Пока мамы нет, я вот что тебе скажу. Это мой долг и перед тобой, и перед Леной, лучше которой, как я убежден, тебе никогда и нигде не найти. За любовь надо бороться!
Стас с удивлением взглянул на отца.
До чего же они похожие с мамой.
Даже некоторые слова у них одни и те же.
И — разные!
— Ты же ведь весь в меня, — словно бы уговаривая, продолжал отец. — И мы с тобой — однолюбы! Ты хоть что-нибудь сделал для того, чтобы спасти свое счастье?
— Ну… попробовал все разузнать через Ваню, — признался Стас.
— И что?
— Да его даже к телефону не подозвали!
— Что — рана открылась? Точнее, раны! — обеспокоился — теперь уже о Ване — как никто другой чуткий и сострадательный к чужой боли Сергей Сергеевич.
— Нет, просто он, видать, на чьей-то свадьбе гуляет.
— Надеюсь, не на своей? Рановато еще ему после такого ранения — шутка ли, на гранату, чтобы других спасти, лег — прыгать и бегать.
— Да нет, он бы предупредил! Единственное, что я узнал — из госпиталя его выписали.
— Ну, тогда до своей свадьбы, тем более, все заживет! — сразу успокоился Сергей Сергеевич и снова вернулся к главной теме. — Допустим, ты не станешь сейчас бороться… отвлечешься другими делами… может, даже запретишь себе думать о ней… потом женишься. Но — полностью счастлив уже не будешь. Мне, например, очень повезло с мамой. Но я знаю и одного человека, у которого есть все: слава, почет, деньги — а личного счастья, как ни крути, нет!
«Постой-постой… — вдруг промелькнуло в голове Стаса. — Отец в последние годы очень сдружился с Владимиром Всеволодовичем… Ходит к нему в гости… В кабинете у того, прямо над рабочим столом, висит фотография Насти — жены его друга, отца Тихона, до того, как он стал старцем-монахом… Владимир Всеволодович никогда не был женат — до самой смерти старенькой матери так и коротал с ней холостяцкую жизнь… И теперь живет один… А это значит…
И он спросил:
— Ты это… про Владимира Всеволодовича?
Отец слегка замялся и, не желая ни лгать, ни отвечать прямо, сказал:
— Как говорили в древности — ты сказал.
Стас с некоторым удивлением посмотрел на отца.
Вот что значит общение с историком!
Ведь мало кто знает, что этот словесный оборот на Древнем Востоке, который, кстати, упомянут и в ответе Иисуса Христа — Понтию Пилату, означал весьма осторожный, но утвердительный ответ.
То есть, в переводе на наш современный язык это звучало бы:
«Да, это так!»
Судя по позвякивающим звукам из-за двери, мама уже налила им чай и теперь размешивала в бокалах сахар.
Мужу — пять ложек.
Мозг академика должен получать достаточную поддержку.
Стасу пока три.
Сергей Сергеевич тоже заметил это.
И, виновато покашляв, сказал:
— Ты только вот что… Маме о том, что я тебе сейчас сказал, не говори.
Стас невольно покраснел.
Был у него в детстве случай.
Когда он перед тем, как на несколько дней сбежать от обиды из дома под новогоднюю ночь, сгоряча выдал секрет отца, который доверил ему спрятать деньги, что копил маме на шубу.[3]
Вот ведь как в жизни бывает…
Стоит один раз подвести, и доверие после этого может быть подорвано надолго.
Если не навсегда.
Но по отцу было видно, что это он напомнил не из-за того, что когда-то между ними было. С его незлобивым и быстро отходчивым характером он наверняка уже все забыл.
А предупредил сына, просто не желая обострять отношений с женой.
Он радостно встретил ее, входящую с подносом.
Заботливо взял его у нее.
Поставил на стол.
И, потирая ладони, словно ни в чем не бывало, сказал:
— Ладно, попьем чайку и будем вставать на молитву!
— Как — опять? — возмутилась мама. — Да ты же ведь сам говорил, что ребенку лежать надо!
— Правильно, пусть этот «ребенок» лежит, нечего ему во время молитвы о ногах, как бы не упасть, думать! — выделяя нескрываемой иронией слово «ребенок», охотно согласился отец. — Сегодня я по молитвослову читать буду. Господь ведь что сказал человеку — дай мне не ноги, а сердце!
И, не давая маме возразить, добавил:
— Ты думаешь, это я пилюлями да таблеткой его сегодня вылечил? Или других своих пациентов? Да мы, врачи, если хочешь знать, только помогаем больным. А лечит — сам Бог!
Владимир Всеволодович, словно впервые видя, поглядел на Стаса…
На следующий день Сергей Сергеевич, к явному недовольству мамы, разрешил сыну немного пройтись, развеяться.
Но только не в университет или институт.
Даже в магазин и то не стоит.
— А к Владимиру Всеволодовичу мож… — осторожно спросил Стас.
— …«но»! – охотно подхватил отец. — Только не надолго.
Впрочем, он мог бы и не напоминать об этом.
У постоянно занятого работой Владимира Всеволодовича и так долго не засидишься!
К тому же, он не любил, чтобы к нему ходили просто так, без серьезного повода.
Стас озадаченно почесал затылок.
Что делать?..
Нести на литературно-историческую консультацию в этот раз ему было совершенно нечего.
Роман в прошлый день не то чтобы не писался.
Но даже не обдумывался.
Правда, у него скопилось много книг, которые он брал из огромной библиотеки Владимира Всеволодовича.
А еще… были две магазинные монеты, которые он вот уже несколько вечеров никак не мог точно определить.
На одной, совсем дешевой, круговая надпись не уместилась при чекане. Можно было атрибутировать ее, как рядовой антониниан правителя Галлии Постума. Либо принять за монету другого провинциального императора — Викторина. И выставить, как это просил сделать клиент, за копейки. Но что-то мешало так сразу это сделать. Уж слишком портрет относительно молодого императора не походил на солидного, длиннобородого старика Постума или, как правило, насмешливого Викторина.
Другая монета — огромный, прекрасно сохранившийся сестерций Нерона — наоборот, была очень дорогой.
Но… явно вырезанной и отчеканенной не в античные времена.
И в то же время, судя по крепкой, тонкой, абсолютно подлинной патине, не современной подделкой.
— Вот! — обрадовался он, найдя действительно серьезный повод.
И уже через полчаса был в кабинете академика.
Поздоровавшись с гостем, Владимир Всеволодович первым делом красноречиво посмотрел на старинные — с густым мелодичным боем — часы.
Это означало, что у Стаса было пять, максимум десять минут.
Но, присмотревшись к нему, спросил:
— У тебя что-то случилось?
— Нет-нет, — поспешил ответить Стас.
Быстро положил на нижнюю ступеньку лестницы около переполненных полок книги, помня, что хозяин сам любит расставлять их по своим местам.
Затем показал монеты.
Высказал свои сомнения.
— Да, — разглядывая первую под большим увеличительным стеклом с подсветкой, сразу сказал Владимир Всеволодович. — Ты прав. Это никакой не Постум и тем более не Викторин.
— А кто же тогда?
— Император Марий. Он был выбран взбунтовавшимся войском, убившим Постума за то, что тот не позволил им грабить захваченный город. И знаешь, почему? Только потому, что носил имя Марк Аврелий Марий. То есть, напоминал всем золотой век императора-философа Марка Аврелия и знаменитого, жившего еще раньше, сначала народного трибуна, а затем консула и полководца Гая Мария. Безусловно, суеверные воины посчитали все это счастливым предзнаменованием. Увы, лично Марию оно не принесло никакого счастья! Он правил всего три дня. И был убит, к чему склоняется большинство историков, по каким-то личным причинам. Видишь, грубоватое лицо простолюдина, небольшая курчавая бородка и курносый, совсем не римский нос. Да, это определенно Марий. Безусловно, дорогая монета. И я бы посоветовал, договорившись по-джентельменски с ее владельцем, приобрести её в свое личное пользование. Другого такого случая, учитывая большую редкость этой монеты, может не представиться за всю жизнь.
Вторая монета, действительно, оказалась поддельной.
Но — несколько веков назад.
Так называемый падуанец — от названия города, где была сделана.
Что, однако, не делало ее от этого дешевле.
Тем не менее, Владимир Всеволодович с пренебрежением вернул ее Стасу.
Он тоже не любил любых подделок и, пусть даже отлично сделанных, копий.
Вся консультация заняла не больше пяти минут.
Но Владимир Всеволодович уже явно не торопился.
— И все-таки у тебя что-то произошло! — настойчиво повторил он.
И так вопросительно посмотрел на Стаса, что тот решил пожертвовать полуправдой. К тому же, Владимир Всеволодович, с его знаниями и умом, мог дать дельный совет.
— Да вот, мыслефон хочу изучить, — сказал он. — А он никак не дается.
— Что-что? — переспросил Владимир Всеволодович.
— Мыслефон, — обведя руками воображаемый небольшой предмет, пояснил Стас. — Это такой прибор, который смог бы передавать, например, звуковым способом, а то и прямо на бумагу — мысли. Ну, как диктофон, только сложнее…
— Час от часу не легче!
Владимир Всеволодович медленно опустился в кресло.
Словно впервые видя, оглядел Стаса с головы до ног.
И обратно.
— Ты хоть понимаешь, что это аналог вечному двигателю, то есть то, что не может быть изобретено никогда? — наконец, спросил он.
— Ну почему? — возразил Стас. — Всякое большое изобретение, как правило, проходит три стадии. Первая: такого не может быть никогда. Вторая: в этом что-то есть. И третья: так было всегда!
— Да, — согласился Владимир Всеволодович. — Но всему есть предел, положенный для человека Богом. Поэтому вечный двигатель, несмотря на все попытки, так и не изобретен. Но дело даже не в этом. И не в том, что с этической точки зрения такой прибор просто неприемлем! Мыслить может только разумная душа. Ты что — хочешь возомнить себя богом и создать такую душу?! То есть, поработать в том, где могут помочь только темные силы?..
— Зачем? — даже испугался никак не ожидавший такого поворота Стас. — Я только хочу считывать свои мысли.
— А другие — захотят знать чужие! Об этом ты хоть подумал?
— Нет…
— А надо бы! — упрекнул всегда деликатный академик. — Ну зачем тебе это все нужно?
— Как это зачем? Чтобы стать, наконец, писателем. Ну, и это потом, как минимум, Нобелевская премия, всемирная известность.
«Чтоб Ленка знала, кого потеряла!» — мысленно добавил он то, что было, пожалуй, еще главнее.
Но, к счастью, у Владимира Всеволодовича не было мыслефона, и он не мог узнать этого.
Поэтому только со вздохом покачал головой:
— Ох, уж это тщеславие… тщеславие…
И вдруг хитро посмотрел на Стаса:
— А знаешь, что мне помогло однажды избавиться от него раз и навсегда?
Не дожидаясь ответа, он взял со своего письменного стола, над которым висел портрет Насти, тонкую, очень острую полоску из камня, похожую на лезвие ножа, только без рукоятки, и протянул Стасу.
— Что это? — тоном экзаменатора спросил он.
— Ножевидная пластинка. Мезолит либо ранний неолит. Возраст не менее семи-восьми тысяч лет. Место находки, судя по материалу и обработке — район Оки, — уверенно ответил Стас, которому встречались подобные предметы, только гораздо худшего качества изготовления, во время раскопок неподалеку от Коломны.
— Правильно. Садись, пять! — одобрил Владимир Всеволодович и, когда тот сел на старинный резной стул, продолжил: — Ее подарил мне один мой знакомый, впрочем, и отчасти твой тоже. Не будем называть его имя. Хватит и того, что оно известно всему миру. Так вот, когда я одно время начал превозноситься и чаще подобающего говорить «я» да «я», он дал мне эту пластинку, рассказав, как она помогла избавиться ему от этого «я».
— Как? — заинтересовавшись, рывком подался вперед Стас.
— Осторожней! — предупредил Владимир Всеволодович. — Этот стул прослужил людям триста лет и послужит еще сто, а то и двести, если на нем так не будут вертеться!
И продолжил:
— Видишь, как искусно и гармонично сделана эта, казалось бы, простая пластинка. Во-первых, изящно. Во-вторых, необычайно красиво. И, в-третьих, максимально удобно для работы. Использована каждая природная выщерблинка или наоборот, выступ. Безусловно, изготовил ее гениальный мастер. И его имя наверняка гремело на всю округу. А как звали его, ты, случайно, не знаешь?
— Откуда? — с удивлением во все глаза уставился на академика Стас. — Да и разве это — возможно?!
— Вот и тот мой знакомый, а вслед за ним и я, подумали. Пройдет тысяча… пять… десять тысяч лет. Наконец, если даст Господь, миллион. И точно также и о нас, несмотря на всю нашу сегодняшнюю известность, никто не узнает. Так стоит ли, скажи мне, после этого хоть чем-то тщеславиться в этой жизни?
— Нет, — подумав, согласно кивнул Стас.
— Вот так и ты. Забудь об этом мыслефоне. Не уподобляйся тому, тоже наверняка талантливому, но мало что соображающему мастеру, который вместо того, чтобы сделать что-то действительно полезное и нужное людям, высунув, наверное, от старания язык, вырезал поддельный сестерций Нерона. И потом…
Владимир Всеволодович встал, прошел к своим полкам и принес маленькую, изрядно потертую, медную монетку.
Положил ее на стол перед Стасом.
Тот посмотрел на нее и с удивлением взглянул на академика.
Это была одна российская копейка 1903 года.
Пожалуй, самая распространенная и не имевшая никакой цены даже среди начинающих нумизматов монета.
То есть, цена у нее, конечно, как и всем предметам старины, была, но, по нынешним временам, — тоже копейки!
Да и то, тем более в таком состоянии, никто не возьмет!
Тем не менее, Владимир Всеволодович почему-то бережно взял ее и задумчиво сказал:
— Видишь дату? В этот год в России произошло великое духовное событие: был канонизирован преподобный Серафим Саровский. В его прославлении участвовал весь народ, начиная с Государя и заканчивая простолюдином. А сколько чудес было явлено в это время! Какая благодать сошла к нам с Небес! И, заметь, — перевернув монетку оборотной стороной, продолжил академик. — В этот же самый год создается партия большевиков, которая через четырнадцать лет сделает из великого государства бедную страну и поведет самую настоящую богоборческую войну. Один год — и два столь полярных события…
Владимир Всеволодович положил копейку на стол.
— Это всего лишь один пример того, что наша жизнь и все в ней — обоюдоострый меч. И таких примеров — тысячи, миллионы… Взять тот же хирургический скальпель. Им можно вырезать злокачественную опухоль, либо выйти с целью грабежа на большую дорогу и убить человека. Так и твой мыслефон. Возможно, он и нужен был бы в судебной практике, как более совершенный детектор лжи. Но им вполне могут воспользоваться и преступники.
А что будет со словом? Каждый тогда, независимо есть у него талант или нет, порядочный он человек или, мягко говоря, наоборот, сможет стать писателем и выдавать человечеству свои материализованные на бумаге мысли. И так сейчас уже не знаешь, что творится на книжных полках магазинов. Классика — этот водораздел между истинно ценным в человеческой культуре и низкосортным, пошлым, словно плотина еле-еле выдерживает этот страшный напор. А что будет тогда? Грязевой поток! Сель! Всеобщее засорение умов! Нет, безусловно, будут и достойные, а может, и достойнейшие произведения, но…
Слушая такое, Стас только удрученно качал головой.
А Владимир Всеволодович продолжал:
— Настоящий писатель испокон веков был хранителем истинных культурных ценностей своей страны, всего человечества. Не случайно бытовала пословица: «Государство, которое убивает поэтов, обречено на вырождение!» Ведь человек, создающий книги, трепетно даже сказать, является служителем в храме слова! И, как признавались многие из них, это хоть и приятный, но прежде всего — каторжный труд! Когда исследователи творчества великого Гоголя познакомились с его черновиками, то были просто потрясены. Первые варианты оказались слабее сочинений школьников-двоечников. Но переделывая их вновь и вновь — на десятый раз, Гоголь довел их до образца совершенства во всей русской словесности!
А знаешь, как работал Жюль Верн? — Владимир Всеволодович посмотрел на Стаса и, увидев, что тот отрицательно покачал головой, сам же ответил: — Сначала он все из своих — заметь, почти сотни! — больших романов писал простым карандашом. Потом тщательно редактировал при помощи того же карандаша и резинки. И, наконец, обводил каждую букву чернильным пером!
Я вообще считаю благословенным то время, когда писатели работали гусиными перьями. А еще лучше — высекали свои книги на камне. Вот тогда действительно не было ни единого лишнего слова! А ты — мыслефон…
Настенные часы громко и выразительно отстучали семь раз.
Владимир Всеволодович спохватился и выразительно посмотрел на них.
Стас поднялся.
Попрощался.
И когда Владимир Всеволодович в третий раз спросил:
— Так у тебя точно ничего не случилось?
Вздохнув, направился к выходу.
— Ну, тогда передавай привет Лене! — крикнул ему вдогонку хозяин.
Стас, словно налетев на невидимую преграду, остановился.
Медленно обернулся.
И беспомощно посмотрел на Владимира Всеволодовича.
Так конец встречи стал ее новым началом.
— Вы что поругались? — спросил Владимир Всеволодович, когда Стас, по его жесту, снова осторожно присел на самый краешек стула.
— Да вроде как нет. Но — расстались! И судя по всему навсегда…
— Ты что, чем-то обидел ее?
— Нет… — решительно замотал головой Стас.
— Тогда в чем же дело?
— Если бы я сам знал…
— Тогда тем более это надо выяснить, — возмутился Владимир Всеволодович. — Причем здесь и немедленно! Чтобы только зря не мучились ни ты, ни эта славная девушка!
— Не могу, — развел руками Стас. — Она не возьмет трубку, как только увидит мой номер…
— Ну что ж, тогда позвоню я! — решительно сказал Владимир Всеволодович, взял свой телефон и, перехватив недоуменный взгляд Стаса, усмехнулся: — Думаешь, один ты такой особенный, что только у тебя ее номер есть? Нет, брат, она и мне время от времени позванивала, все спрашивала, как ты. Да вот только в последнее время, и правда, как-то нехорошо замолчала.
— Алло! — нажав нужные кнопки, сказал он. — Это — Елена Будко? Точно Будко? Я не ошибся? Ну, здравствуй, Леночка! Здравствуй, моя славная! Да-да, он самый. Владимир Всеволодович. Как говорится, собственной персоной. Что? Стас? Д-да… И он тоже здесь!
Стас что было сил вцепился пальцами в ребро стула…
— Не буду, не буду! — между тем упрашивающе заговорил академик.
И он понял, что Лена сразу предупредила, что не станет разговаривать, не то что когда ему вдруг передадут трубку, но даже и вообще, если речь будет идти о нем.
Где-то бесконечно далеко, едва различимо слышался ее голос.
И даже от этого Стас был уже счастлив…
А Владимир Всеволодович, тем временем, продолжал разговор.
— Как там живет-поживает село Покровское? Что, опять хотят все скупить? Мало им что ли того случая, когда его однажды едва не превратили в озеро?![4] Не сдавайтесь! Слышишь, поднимай всех, но не сдавайтесь! Понадобится — вызывай. Сам приеду. Стаса вон прихвачу. Все-все, прости, больше не буду! Действительно, нам и без этого есть о чем с тобой поговорить.
Сказав это, Владимир Всеволодович неожиданно замолчал.
И в трубке тоже молчали.
Наконец, он нашелся:
— А погода-то у вас как? Солнце? Мороз? А у нас, представляешь, наоборот: снег и слякоть… Ну, а чем ты сейчас занимаешься? Так… так… Очень хорошо! И главное — душеполезно! Ты даже не представляешь, как меня порадовала своими ответами! Ну, а теперь — до свидания! Надеюсь, до скорого!
Владимир Всеволодович бросил на диван телефон и утер платком со лба пот.
— Уф-ф! — выдохнул он. — Наверное, из меня получился бы неплохой разведчик. Хотя… каждый историк — это своего рода разведчик. Или, если он намеренно искажает факты — шпион в своем отечестве! Одним словом, я все узнал.
Он заговорщицки подмигнул Стасу и многозначительно поднял указательный палец:
— Во-первых, она точно не замужем. По крайней мере, фамилию не меняла! Во-вторых, никаких серьезных отношений ни с кем у нее нет. Иначе бы ее не допустили петь на клиросе. Отец Михаил — строгий батюшка. Вроде, как здорова. Ваню из армии ждут. Тебя по-прежнему любит. Сначала обрадовалась, а потом чуть не заплакала, когда я сказал, что ты рядом. Явно переживает. Одно только мне не понятно. Ее фраза: хорошо, что у нее неплохой от природы слух и она может обходиться без нот. Ты не знаешь, что это значит?
— Нет… — растерянно пожал плечами Стас. — Она как-то обмолвилась, что не может читать письма, которые я посылал ей по электронной почте — что-то с глазами. Просила присылать обычные. Но то было месяца три назад… Наверняка мама давно уже ее вылечила!
Они долго сидели молча.
Пока часы еще раз не напомнили о себе старинным боем.
И Стас, уже без напоминания, ушел от Владимира Всеволодовича.
На улице действительно было ветрено и снежно.
Хотя под ногами так и хлюпала вода.
Отчего становилось еще более грустно.
Прав, ох, как прав был папа.
Что нужно бороться за свою любовь.
Да и Владимир Всеволодович тоже.
Говоря, что хватит мучиться и ему, и Ленке.
Но что… что он мог изменить?!