Доклад: Глава четвёртая.

К училищу Перепечко подходил со смешанными чувствами. Осторожно заглянул в большой полиэтиленовый пакет и вздохнул. Из пакета на него так же грустно посмотрел круглыми глазами-пуговицами щенок.
Напустив на себя беспечный вид, Степа уже взялся было за ручку двери КПП, как тут из пакета донесся тоненький вой. Чертыхнувшись, Перепечко отскочил в сторону.
— Че, Печка? — раздался над ухом голос Трофимова. — Решаешь, где все это сожрать? В казарме или здесь прямо?
— Ничего я не решаю, — пробормотал Степа, пряча пакет за спину.
— Жри здесь, — посоветовал Трофимов. — В казарме со всеми делиться придется. А тут только я.
— Там не еда.
— Ух ты! А что?
— Неважно. Слушай, Трофим, — решился наконец Степа. — Ты это… Ты можешь сейчас зайти на территорию и к забору с той стороны подойти?
— Зачем?
— Потом объясню. Давай быстрее, а то увал заканчивается уже.
Затея удалась как нельзя лучше. Степа осторожно перекинул через решетку тяжелый пакет и удовлетворенно ухмыльнулся, увидев, что Трофим ловко подхватил его.
— А чего там у тебя? Бомба? — Трофимов сунул нос внутрь пакета и выпучил глаза. — Пе-е-ечка. На фига он тебе?
— Долго объяснять. Стой здесь, я быстро.

Щенок стал предметом всеобщего обсуждения. Коробку, в которой он спал, поставили посреди комнаты, у Перепечко требовали подробностей. Воодушевленно надув щёки, тот начал:
— Короче, иду я, а этот под деревом сидит. И на меня смотрит. А глаза такие голодные… Короче, мне его жалко стало. Я ему целый хот-дог скормил.
— Извини, Печка, — покачал головой Трофимов, — но в этом месте я сильно сомневаюсь. ЦЕЛЫЙ ХОТ-ДОГ?
Переждав приступ общего смеха, Стёпа вдохновенно продолжил:
— А потом он за мной увязался. Не мог же я его на морозе оставить. Тем более похолодание обещают.
— Так ты у нас, оказывается, добряк? – ухмыльнулся Синицын, поглаживая щенка по брюшку.
— Ага, добряк камикадзе, — кивнул Макаров. – Собаку кормить надо – раз, выгуливать – два. А если ротный застукает, такой вой поднимется.
— Нам бы пару дней перекантоваться, — озабоченно сказал Перепечко, — А я потом его в деревню как-нибудь передам.
— Кому это «нам», Печка?! – изумился Сухомлин.
— Ну… — растерялся Стёпа, — я думал, вы поможете.
— Зашибись, — развёл руками Трофимов. – Ты, значит, приволок, а нам париться.
— А чем ты его кормить собираешься? – прищурился Макаров.
— Ну, я думал, мы там из столовки чего-нибудь…
— Особенно ты из столовки чего-нибудь! – фыркнул Максим, — Сам жрёшь не в себя, так ещё и лишний рот приволок!
— Пацаны, ну а что? – не сдавался Стёпа. – Нужно было его вот так вот на морозе оставить, да?
— Мог бы и оставить…
— Садист!
— Это не я садист, — помотал головой Макаров, — а природа. Естественный отбор.
— Да ладно, пацаны, — рассудительно заметил Синицын, — теперь чего уж. Давай лучше подумаем, как его назвать?
На мгновение воцарилась тишина. Все задумались. Щенок тоненько заскулил во сне, но Сухомлин погладил его по спинке, и тот умолк.
— Предлагаю в честь спасителя, — наконец выдал Макаров, — Степан.
Все засмеялись.
— Та-а-ак… — прапорщик Кантемиров, как обычно, появился в самый подходящий момент. – Что это у вас тут за веселье?!
— Ничего, — натянуто заулыбался Максим. – Подшиваемся.
Сухомлин незаметно запихнул коробку со щенком ногой под кровать.
— Подшиваетесь так, что в коридоре слышно, — покрутил носом прапорщик. – Где майор Василюк?
— Его к полковнику Ноздрёву вызвали.
— А вы, я смотрю, и рады. Приводим себя в порядок быстрее! Я вам что, сторожевая собака, бегать за вами, подгонять каждую секунду! Через две минуты построение.
Кантемиров повернулся к выходу. В этот момент из-под кровати раздалось тоненькое: «Гав!»
— Это кто сейчас сделал? – подозрительно нахмурился прапорщик.
— Что сделал, товарищ прапорщик? – непонимающе улыбнулся Макаров.
— Кто сейчас тявкнул, я спрашиваю?
— Это я… э-э… чихнул, товарищ прапорщик.
— А-а… Ну, будь здоров тогда.
Когда за Кантемировым захлопнулась дверь, Степа от души стиснул плечо друга:
— Спасибо, Макар.
— Да пошёл ты, — пробурчал Макс, — Приволок, блин, проблемку!

Новенький, стоя перед зеркалом в умывалке, старательно приглаживал щёткой короткий ёжик волос на голове. Синицын, сполоснув рот после чистки зубов, слегка подтолкнул его локтем:
— Ну чё, Кирилл, как город тебе?
— Да ничего так, — дипломатично отозвался Соболев. – Симпатичный.
— Ага, — поддакнул Макаров. – Только он города-то и не видел толком.
— Почему это? – лениво повернул голову Соболев.
— По кочану это. Тебе ведь не до города было, правда? Ты где такую тёлку заарканил?
— Сам ты телок, — отозвался новенький. – Базар фильтруй.
— Ого, — усмехнулся Макс. – А я смотрю, мы по фене нехило ботаем.
— Можем по фене, а можем и по роже, — кивнул Соболев. – Ясно?
— Эй, пацаны, — забеспокоился Сухомлин, — вы чего на ровном месте, а?
— Подожди, Сухой. – Максим приблизился к новенькому вплотную. – Я вижу, тут кто-то что-то явно перепутал. Слышишь, дядя, это не нас к тебе перевели. Это тебя к нам.
— И что из этого? – зевнул Кирилл, вешая на плечо полотенце.
— Ничего из этого! – вспылил Макаров. – Я смотрю, ты делопута из себя корчишь…
— А по-моему, делопута из себя корчишь ты, — склонив голову набок, заметил Соболев.
— ЧЕ-ГО?!
— ещё секунда, и кадеты точно сцепились бы. Но между ними вовремя возник миротворец Сухомлин с расчёской в одной руке и зубной щёткой в другой:
— Так-так-так… Брэк, брэк, пацаны. Чего вы, как петухи?
— Сам ты петух! – зло бросил Макаров, отталкивая его руку.
— Ну вот давай ещё и на меня кинься! – крикнул Сухомлин.
— Да пошли вы…
Максим ахнул дверью на весь этаж. Новенький как ни в чём не бывало продолжал чистить зубы.
— Ты не обращай внимания, — сказал ему Сухомлин. – В принципе он нормальный пацан. Просто заводится с пол-оборота.
— Да я и не обращаю, — засмеялся Кирилл. – Сам такой же.

После отбоя, как обычно, травили байки на тему «Как я полноценно использовал увольнение». Не участвовал в разговорах только Максим. Лёжа на спине, он щёлкал по клавишам мобильника. И на экране высвечивались – одна за другой – фотографии Полины, сделанные когда-то. Вот она опустила грустные глаза. Вот её удалось поймать, когда она от души смеётся чему-то…
Выключив телефон, он прислушался к разговорам. Но поймал только самое окончание рассказа Трофимова:
— … Короче, щёчку подставила, я её чмокнул – и до свидания… Динамо, блин! Сто двадцать рублей – в трубу!
По койкам пробежал тихий смех. Трофимов и сам захихикал. Он знал, что парни ржут не от злорадства, не издеваясь над его неудачей. Просто в кадетской жизни смех вызывает любая достойная смеха вещь.
Сухомлин, повернувшись на бок, окликнул новенького, чья койка стояла рядом:
— Кирилл… Соболев!
— Соболь, — тихо отозвался сосед.
— Чего?!
— Зови меня Соболь. Я так со школы привык.
— Ясно. Слушай, а где ты такую деваху надыбал?
— Какую ещё деваху? – нахмурился в темноте Соболев.
— Ну, которая тебя в увале встречала.
— А-а, Ритка. Так мы с ней с шестого класса ещё.
— Нехило, — уважительно крякнул Сухомлин. – Так она что. Спецом из москвы к тебе в увал приехала, что ли?
— Она вообще сюда переехала.
— Как это? – озадачился Сухомлин.
— Вот так. Узнала, что я перевожусь, и тоже переехала. У неё тут дядя родной живёт. Шишка какая-то…
— Ни фига себе. А родаки?
— Чё родаки?
— Они что, отпустили?
— А её пофиг. Ты Ритку не знаешь. Она как решила, так и будет. А там родаки не родаки – хоть ФСБ со спецназом.
— Эй, народ, — подал голос со своей койки Макаров, — динамики приглушили там! Отбой был, наверное!
— Вице-сержант сердится, — фыркнул в темноте Сухомлин, — Значит, спать пора…

— … Стёпка, Стёпка, — доносилось из-за дверцы туалетной кабинки. – Хороший Стёпка, хороший… Что?.. Проголодался Стёпка?..
Синицын, Трофимов и Макаров, давясь от беззвучного смеха, сгрудились рядом, слушая воркование Перепечко.
— Ну ничего, Стёпка, ничего… Сейчас покормим тебя. Потерпи немного… Степан хороший… Хо-роший…
— Пацаны, — не выдержал наконец Максим, — а Печка-то двинулся, бедолага. Сам с собой разговаривает.
Дверца распахнулась. Перепечко возился со щенком, который, слегка потявкивая от полноты чувств, тянул его зубами за рукав кителя.
— Правильно, Стёпа, — кивнул Трофимов, — сам себя не похвалишь – никто тебя не похвалит.
— Хватит ржать, — сердито отмахнулся Перепечко, — не видите, Степан голодный. Давайте, чего там притащили.
— Ясное дело, голодный, — согласился Макаров, доставая из-за пазухи аппетитно пахнущий свёрток, — весь в тебя.
Хлопнула дверь, в туалет суматошно ворвался Сухомлин с выпученными глазами:
— Пацаны!!! Взводный идёт!!!
Перепечко, шустро выскочив из кабинки, повесил на неё табличку «НЕ РАБОТАЕТ» и схватился за швабру. Макаров, подхватив ведро, взялся за тряпку. Майор Василюк, через секунду возникший на пороге, хмуро кивнул кадетам:
— Что это у вас?
— Наводим порядок, товарищ майор, — устало, но бодро, как и полагается неутомимому труженику, отозвался Макаров.
— Хорошо, — кивнул взводный и взглянул на табличку: — А это что?.. Вчера же только бачок починили.
— Утром опять поломался, — грустно сообщил Синицын.
— Ёлки… — озабоченно цокнул языком Василюк, — не сантехника, а чёрт знает что… Что там опять стряслось?
Он взялся за ручку кабинки. Макаров, в отчаянии переглянувшись с однокашниками, отшвырнул тряпку и выпрямился:
— Товарищ майор!
— Что? – обернулся офицер.
— А-а-а… а у нас… э-э-э… биология завтра будет?
— А с чего это её может не быть? – пожал плечами майор.
— Ну-у, — включился в импровизацию Трофимов, — говорят, преподавательница заболела.
— Кто говорит?
— Ну-у… я слышал, в коридоре кто-то говорил.
— Ты бы на уроках так слушал, как в коридоре, — сердито заметил Василюк.
— Дежурный по роте, на выход! – раздался в коридоре голос дневального.
— Кого там ещё принесло? – досадливо поморщился майор, выходя из туалета. – А вы тут не стойте, заканчивайте.
— Ф-фу… — облегчённо выдохнул Трофимов, сползая по кафельной стене на пол. – Так и до инфаркта недалеко.

Днём Кантемиров нагрянул в расположение с проверкой тумбочек. Суворовцы застыли возле своих кроватей, тревожно следя за перемещениями прапорщика по казарме.
— Это что ещё? – только сейчас Макаров понял, что вопрос Кантемирова обращён к нему. В руках прапорщик держал рулон туалетной бумаги.
— Туалетная бумага, товарищ прапорщик, — бодро объяснил Максим.
— Сам вижу! Что она здесь делает? Ты что, на ней пишешь, что ли?
— Никак нет.
— А почему она у тебя лежит вместе с письменными принадлежностями?
— А какая разница? – пожал плечами Максим.
— Большая, Макаров. Туалетная бумага – это средство чего? Гигиены, правильно. И должна лежать вместе с туалетными принадлежностями… Вот здесь.
Для наглядности он выдвинул нижний ящик тумбочки Перепечко. И остолбенел, увидев там банку консервов для собак.
— Н-не понял. – Кантемиров прокашлялся, брезгливо взял банку двумя пальцами. – Это что?
— Консерва, — выдавил из себя Перепечко.
— Твоя?
— Так точно.
— Кости в столовой грызёшь, собачьими консервами питаешься… — покачал головой прапорщик. – Скоро залаешь ещё… Шариков…
— Товарищ прапорщик, — покорно проговорил Стёпа, — это случайно получилось. Это я в магазине. Я хотел тушёнку купить. Говяжью. Просто банки перепутал.
— То есть ты, парень из деревни, не можешь отличить корову от собаки? – вкрадчиво осведомился прапорщик. – Так, что ли?
— Никак нет, — совсем пал духом Перепечко. – Я могу. Я просто не посмотрел.
Пауза затягивалась. Наконец Кантемиров со стуком опустил банку на поверхность тумбочки и тяжело вздохнул:
— Ладно, лётчики. Хватит комедию ломать. Показывайте.
— Что показывать-то? – растерянно спросил Перепечко.
— Питомца своего показывайте. Который у вас чихает по-собачьи. Или вы думаете, что старшина у вас совсем тупой?!

—… Ну чего? — то и дело говорил Кантемиров, вышагивая по коридору и заглядывая в коробку, из которой на него преданно смотрели круглые глаза-пуговицы. — Чего ты смотришь, а? Ничем я тебе помочь не могу.
— Товарищ прапорщик… — Генерал Матвеев окликнул подчиненного, как всегда, не-громко, но так, что Кантемиров услышал. Неловко развернулся на месте, пытаясь руками прикрыть коробку.
— Здравия желаю, товарищ генерал. Вот, мусор выношу.
— Мусор? — Генерал с любопытством взглянул на коробку, из которой доносился жалобный вой.
— Угу.
— И о чем ты с ним разговариваешь?.. — Матвеев опустился перед коробкой на корточки, заглянул внутрь, улыбнулся. — Симпатичный мусор какой. Твое чудо?
— Никак нет, — отрубил прапорщик, — коллективное! В смысле общее!
— Решил в расположении живой уголок открыть? — Генерал почесал щенка за ухом.
— Наоборот, товарищ генерал-майор. Ликвидирую.
— Что значит «ликвидирую»?!

— Ну… — замялся Кантемиров. — Суворовцы вот притащили. Я им, конечно, уже устроил.
— Устроил — это хорошо, — задумчиво произнес генерал. — А вот что значит «лик-видирую»?
— Ну это… Как сказать?.. За территорию училища, словом.
— То есть к себе домой, да?
— Хм… Почему сразу домой? — смешался прапорщик. — На улицу. Может, подберет
кто-нибудь.
— Слушай, Кантемиров, — серьезно произнес генерал, — а тебя, случайно, не Герасим зовут?
— Зачем вы так, товарищ генерал?
— Да просто добрый ты. Собаку — на мороз.
— Так, а что с ним делать прикажете? — растерялся Кантемиров.
— Подумай, — пожал плечами начальник училища. — Тут я тебе приказать не могу.
— Товарищ генерал, а может, вы его к себе возьмете?
— Да у меня уже есть один. А вот тебе, Кантемиров, четвероногий друг не помешал бы.

— Почему это? — озадачился прапорщик.
— Во-первых, любое домашнее животное здорово дисциплинирует…
— А меня не надо дисциплинировать, — быстро вставил Кантемиров, — я и так…
—… а во-вторых, расслабляет, — договорил генерал.
— И расслаблять меня не надо! — воодушевился прапорщик. — У меня, товарищ генерал-майор, жена есть! Она и дисциплинирует, и расслабляет.
— Ага, и тапочки приносит.
— Ну, — почесал в затылке Кантемиров, — бывает и так.
— Что ж, повезло тебе с женой, завидую, — усмехнулся генерал.

… На улице был снегопад. Мороз к вечеру заметно усилился.
— Ну что, дружище… — Кантемиров опустил коробку с собачкой у ближайшего стол
ба. — Дальше давай сам. Ищи себе хозяина.
Щенок приподнялся в коробке, переступил с лапы на лапу и вопросительно уставился на прапорщика. Тот покраснел.
— Все! Пока! Давай дуй отсюда.
Щенок снова тряхнул ушами и тоненько тявкнул.
— Брысь! — прошипел Кантемиров. — Я ухожу! Брысь.
Он размашисто зашагал прочь и скрылся за углом. Через минуту осторожно выглянул оттуда. Щенок неподвижно сидел в коробке, смешно склонив набок голову.
— Чего ты расселся? — взвился прапорщик. — Замерзнешь же так! Двигаться надо,
понимаешь. Ну-ка, побежал, быстро! Ищи! Фас!
Он подошел к щенку, присел перед ним на корточки. Щенок весело тявкнул, ткнулся холодным носом в руку прапорщику.
— Твою дивизию, — мрачно процедил Кантемиров, оглядываясь кругом. — Ну что мне с тобой делать, а?

—… Опаздываем, опаздываем. — Генерал Матвеев выразительно постучал по цифер-блату ручных часов, глядя на запыхавшегося Кантемирова. — Первый урок уже начался. Что, жена дисциплинировала, Герасим? Или кошмары всю ночь мучили?
-Здравия желаю, товарищ генерал, — хмуро отозвался прапорщик, козыряя. — Я между прочим, из-за вас опоздал.
— Серьезно? — поднял брови начальник училища. — Что-то я не помню такого приказа Опоздать на сорок пять минут".
— Все из-за щенка этого! — вскинулся Кантемиров. — Вы же сами сказали, дисциплинирует. Вот он меня и дисциплинировал всю ночь.
— Значит, все-таки приютил? — улыбнулся Матвеев. — Молодец.
— Ага, — буркнул прапорщик. — Этот молодец вчера съел что-то не то, а потом по
всей квартире. Короче, ночь с тряпкой.
— Запомни, Кантемиров, — внушительно проговорил генерал. — У собак нет понятия «не то съел». Это значит, что ты ему НЕ ТО ДАЛ.
— Да я ему вообще ничего не давал!
— Во-о-от. А надо было дать.
— Леонид Вячеславович, — жалобно произнес Кантемиров, — по-моему, он болен чем-то, щенок этот. Вялый какой-то.

— Ну так в чем проблема? У тебя же супруга — медик.
— Так она же этот… человеческий врач.
— Человеческий — это хорошо, — усмехнулся Матвеев. — Ладно, зайди после обе-да. Дам тебе пару рецептов и один телефончик. А вообще ты почувствовал, что собака в доме — это здорово?!
— Вообще-то нет, — честно признался прапорщик. — Но если так и дальше пойдет, то скоро почувствую!

За окнами кабинета химии сияло солнце. И небо было как на картинке, синее, с кудрявыми белыми облаками. И мороз под двадцать. Кадеты, сидевшие за партами у окон, ёжились от зябкого сквознячка.
— Народ, все помнят? – быстро спросил Макаров у класса, приподнявшись за партой.
— Как договаривались, — отозвался за всех Трофимов.
— Печка, смотри не затупи, — Максим погрозил Стёпе кулаком.
— А я чё, лысый?
При появлении преподавателя взвод дружно вскочил. Макаров произнёс положенные слова рапорта, пристально следя за выражением лица химика.
— Отсутствующих нет – это главное, — кивнул химик, раскладывая классный журнал.- Два прошлых занятия мы с вами хорошо поработали, и я обещал, что сегодня весь урок буду спрашивать. Значит, прямо по списку и пойдём. – Он плотоядно потёр руки. – Сухомлин.
— Я! – обескуражено отозвался кадет.
— Прошу.
— Так я же… я же не первый по списку.
— У меня свой список, — усмехнулся учитель. – Давай. Вперёд, на баррикаду.
Сухомлин с тяжким вздохом поплёлся к доске. Великие химики на портретах, как и в прошлый раз, смотрели на него без всякой симпатии.
— Ионный обмен, — заговорил Сухомлин скучным голосом, — это процесс, в результате которого ионы, находящиеся в твёрдой фазе, обмениваются с ионами, находящимися в растворе…
— Стоп, — махнул рукой учитель. – Куда это вас понесло?
— Как куда? – пожал плечами кадет. – Сорок шестой параграф.
— Здравствуйте, — иронично поклонился химик. – Вы с какой планеты? Я задавал сорок седьмой параграф. То, что вы мне сейчас рассказываете, мы изучали на прошлой неделе.
— Да нет же, — покачал головой Сухомлин. – Вы сказали – параграф сорок шесть. Вот я и учил…
— Сорок семь.
— Сорок шесть.
— Так, Сухомлин! У вас с головой всё в порядке?
— Так точно, — преданно кивнул Сухомлин. – Я ещё сам удивился.
— А я сейчас вам как поставлю отметку в журнал – вот тогда по-настоящему удивитесь! – Не обращая внимания на жалобный крик Сухомлина «За что-о, Виталий Петрович?!», химик развернулся к классу: — Суворовец Синицын!
— Я, — вскочил из-за парты Илья.
— Какой параграф я задавал вам на прошлом уроке?
— Сорок шестой.
— Та-ак, — протянул химик, — ещё один выискался. Перепечко! У вас что записано?
— Сорок шестой, Виталий Петрович…
— Друзья мои, у вас что – массовый психоз? Макаров!
— Сорок шестой, — покивал Максим.
Химик нахмурился:
— Та-ак, что-то я перестаю понимать… Это что получается, я, что ли, с ума сошёл?.. Соболев! Вы какой параграф записали?
— Сорок седьмой, — отчеканил Кирилл, ни на кого не глядя.
В классе воцарилось молчание. Головы третьего взвода дружно повернулись в сторону новичка.
— Значит, не сошёл, — медленно проговорил химик. – Прекрасно. И это второй курс… Ну что ж, будем восстанавливать память.

В коридоре, нагнав Соболева, Максим окликнул его:
— Эй ты, сорок седьмой параграф… Да ты, я смотрю, у нас не соболь, ты у нас крыса.
— Слышь ты, умник, — не стал нервничать Кирилл, — за языком следи. Ты уже второй раз нарываешься.
— Видали? – развёл руками Макаров, обращаясь к ребятам. – Это, значит, я нарываюсь, да?
— Реально, Соболь, — поддакнул Сухомлин, — ты чего, договор не слышал?
— Ну, слышал.
— Зашибись! – прошипел Макаров. – И кто здесь умник?
— Так я не понял, ты что, против всех попёр, что ли? – набычился Трофимов.
— Я в дебильных проектах не участвую, — коротко бросил Соболев.
— Нехило, — почесал щёку Перепечко. – Это ты кого щас дебилами назвал, нас, что ли?
— Не вас, а замут ваш. Всё равно бы не проканало… У него же всё в журнале записано. Потом бы ещё хуже было.
— А вот это уже не твоё собачье дело! – взъярился Макаров. – Мы договорились, а ты всех подставил!
Кирилл пристально, сощурив и без того узкие глаза, взглянул на него:
— Твоя идея была?
— Какая разница?
— Большая, — кивнул новичок. – Мы так в пятом классе развлекались. Если уж разводить преподов – так по-взрослому, я так считаю.
— А по-взрослому – это как? – недоверчиво протянул Перепечко.
— по-взрослому – это по-взрослому. Если хотите, могу рассказать.
— Ну да, — со злобой фыркнул Макаров, — говорит и рассказывает Москва. Кого вы слушаете?
Но кадеты уже сгрудились вокруг Соболева.
— Погоди, Макар… — Трофимов оглянулся, нет ли поблизости кого из преподавателей, — Давай, Соболь, трави… как там у вас, по-взрослому.

Босой на одну ногу прапорщик Кантемиров сидел в канцелярии, внимательно изучая собственный ботинок. Поработали над ним основательно. От задника вообще мало что осталось, да и на носу ботинка виднелись следы зубов.
— Здорово, Адамыч, — произнес майор Василюк, входя в комнату. — Что это у тебя приключилось?
— И вам того же, товарищ майор, — хмуро отозвался прапорщик, не поднимая глаз. — Барбос мой. Надоели ему ковры, так он за обувь взялся… Не знаю, что и делать.
— Кормить не пробовал? — деловито спросил майор.
Прапорщик криво улыбнулся.
— А что ж ты хотел? — похлопал его по плечу Василюк. — Щенки — они все шкодливые. Месяцев до шести.

— До шести? — схватился Кантемиров за голову. — Я больше недели не вытерплю.
— Вытерпишь, — ободрительно улыбнулся Василюк. — Зато уже после шести меся-цев от него польза появится. Тапки начнет носить.
— Знаешь, Палыч, — поднял полные горя глаза Кантемиров, — он никогда не сможет принести мне столько пользы, столько сделал вреда за эти четыре дня.
— Это он еще обои не рвал, — утешил майор.
— Пусть только попробует, — прорычал прапорщик.
— Конечно, попробует. Мы ведь это все уже проходили. У меня, Адамыч, и кот жил, и собака, и канарейка.
— И кто лучше всех?
— Рыбки, — серьезно произнес майор. — Вот уже шестой год — и никаких проблем. Жрать не просят, какают незаметно, весной не бесятся.
— Ну да, — задумчиво проговорил Кантемиров. — Рыбки — это хорошо.
Он втянул носом воздух и вдруг сморщился, косясь на ботинок:
— Черт! Он же туда еще и… Вот скотина.
— Да не кипятись ты, — рассмеялся майор. — Это он свою любовь так выражает. По-метил тебя. Типа, вот он — мой хозяин!
— Слушай, Палыч, а у тебя никому из знакомых собака не нужна? — с надеждой осведомился прапорщик.
— Ты что, серьезно?
— Серьезней некуда! — взмолился Кантемиров. — Не мое это.
— Да вроде никому. А ты знаешь что? Ты его продай.
— Ну-у, из меня такой продавец… Полдня на морозе проторчу, и еще не факт, что кто-нибудь купит.
— А зачем на морозе торчать? Ты объявления по району расклей, — посоветовал Василюк. — Кто-нибудь да откликнется. Сейчас собачников развелось как собак нерезаных.
Кантемиров заинтересованно взглянул на майора.
— Чего смотришь?
— Товарищ майор, вы хоть сами поняли, что сказали?

В классе самоподготовки стояла тишина. Кадеты шелестели страницами учебников алгебры.
— Слышь, Макар… — еле слышно прошипел Перепечко, толкая локтем соседа по парте, — Я не понял чё-то… Мы к самостоялке по алгебре готовимся или нет?
— Твоё дело, — буркнул Максим. – Хочешь – готовься, хочешь – нет.
— Не, ну мы же решили БМП развести? – заёрзал на месте Стёпа.
— И что? – скривился Макаров. – Химика тоже вон развести решили. А потом находится один клоун… И всё!
— Ну так теперь же он с нами. – Стёпа опасливо покосился на Соболева, что-то сосредоточенно корябавшего ручкой в тетради.
— А вот это ещё неизвестно, — пробурчал Макаров.
Грохнула дверь. На пороге класса стоял Кантемиров, настроенный, судя по всему, добродушно.
— Так, лётчики-залётчики, минутку внимания. – Он потёр ладони. – Сейчас мы с вами напишем экспресс-диктант.
— Ого! – помотал головой Трофимов. – Что-то новенькое.
— Значит так, — продолжал прапорщик, — каждый берёт сейчас чистый лист бумаги и складывает его пополам… Вот так вот.
— Пацаны, сейчас будем учиться самолётики делать, — громко прошептал Трофимов.
Кадеты зафыркали.
— Чего смешного? – насупился прапорщик. – Всё сложили листочки? Теперь рвём их пополам. И на первой половинке пишем…
Он неторопливо прошёлся по классу взад и вперёд. Наконец лицо Кантемирова озарила подходящая мысль.
— Ага, — обрадовал он сам себя. – Пишем следующее. «Продам. Про-дам…» Слитно пишем, Сухомлин, слитно! Не «Про дам», а «Продам»!!! Продам щенка… — Он немного подумал и поправился: — Не, отставить. Зачеркнули «Продам»!.. И вообще эти половинки листа выбросили. Берём другие, начинаем сначала.
Кадеты послушно положили перед собой чистые листки.
— «Отдам»! Пишем… «Отдам щенка в хорошие руки»…
— Отдам хорошие ноги в хорошие руки, — вполголоса произнёс Макаров.
— Этой шутке, Макаров, больше лет, чем тебе, — укоризненно взглянул на него прапорщик. – А этого щенка, между прочим, вы сами приволокли! Так, теперь телефон. Плюс семь… девять-шесть-шесть… три-пять… два… четыре… четыре… один… Готово?.. Сдаём работы.
— Товарищ прапорщик, а когда оценки будут? – подал голос Трофимов, передавая свой листок Кантемирову.
— Оценки? – Тот почесал в затылке. – Да прямо сейчас. Всем ПЯТЬ!

Эмма Владимировна Белова, она же БМП, она же Белова Малость Пришибленная, смотрела на Макарова как всегда, то есть с симпатией. То, что человек интересуется её предметом, было для БМП определяющей характеристикой. А Максим алгеброй интересовался.
— Товарищ преподаватель, третий взвод к уроку алгебры готов! Отсутствуют суворовцы Сухомлин и Ланцов.
— Причина? – сдвинула брови БМП.
— Они в наряде.
— Ясно. Садитесь.
Соболев. Прячась за спинами впередисидящих, молниеносно набрал на мобильном эсэмэску, состоявшую из одного-единственного слова: «ПОНЕСЛАСЬ». Нажал на кнопку «Отправить». И, удовлетворённо хмыкнув, раскрыл учебник.
Через пару секунд в кармане Сухомлина, драившего туалет, завибрировал телефон. Выудив его, Сухомлин прочёл пришедшую эсэмэску.
— Ну, понеслась, так понеслась.
И он, прокашлявшись, торопливо набрал чей-то номер.
— Алло, — раздался на другом конце провода знакомый голос преподавателя химии.
— Здравствуйте, — солидным баритоном заговорил Сухомлин. – Это Суворовское училище?.. Извините, пожалуйста, вы не могли бы пригласить к телефону Белову Эмму Владимировну?.. Я понимаю, что на уроке, но это очень срочно… Да, случилось.

— Итак, — произнесла БМП, раскладывая на столе классный журнал и несколько тетрадей, — как вы помните, сегодня мы с вами пишем самостоятельную.
Её прервал стук в дверь. На пороге замер явно встревоженный химик:
— Эмма Владимировна, я дико извиняюсь… вас к телефону.
— У меня урок, — железным голосом напомнила БМП.
— Я понимаю, но там что-то очень срочное.
— Хорошо, — вздохнула преподавательница. – Взвод, открываем тетради, пишем число. Я сейчас приду.
В учительской она взяла трубку и тут же с недоумением взглянула на химика:
— Гудки.
— Не может быть.
— Странно, — БМП зябко повела плечами, кладя трубку на прежнее место. – А кто хоть звонил?
— Понятия не имею. Не представились.

Класс бурлил. «Слышь, Соболь, а ну как не сработает?» — то и дело подскакивали к Соболеву самые нервные. Но спокойный вид Кирилла и его фраза «Стопроцентная гарантия. Проверено» мало-помалу убедили всех.
БМП вернулась какая-то не такая. И к доске подошла неуверенно, и мел взяла почему-то с опаской. Откашлялась и вывела на доске слово «Дано».
— Пишем условие…
Кадеты зашуршали тетрадями. Соболев, ухмыляясь, набрал на мобильнике слова «Ещё раз» и нажал кнопку «Отправить».
БМП уже заканчивала выводить на доске условие задачи, когда в дверь вторично сунулся химик:
— Эмма Владимировна, вас опять к телефону.
— Скажите, что я занята, — раздражённо бросила преподавательница. – У меня самостоятельная, я не могу туда-сюда бегать.
— Это из милиции.

Трубка лежала на столе. И на этот раз были там не гудки, а уверенный мужской голос.
— Алло?.. Да, я… Слушаю вас… Да, это моя машина. – БМП, нехорошо побледнев, мешком опустилась на стул. – Как помяли?.. Она же на парковке, возле Суворовского… Какой КамАЗ?.. Поняла…
В трубке зазвучали гудки.
— Что случилось? – испугано спросил химик.
— В мою машину КамАЗ въехал, — неживым голосом объяснила БМП.
— Как въехал?
— Я её возле КПП поставила… и вот тебе…
— Ужас, — покачал головой химик, — так что же вы сидите?
— Но… у меня же урок…
— Какой к чёрту урок! – закричал химик. – Бегите!
… Нечего и говорить, что когда БМП в пальто внаброску выбежала на парковку, то нашла своего стального коня в целости и сохранности. А третий взвод, сгрудившись у окна, взахлёб комментировал увиденное.
— Видали, как вшпарила?
— Сколько там времени прошло?
— Пол-урока уже тю-тю.
— Назад идёт, — сообщил Перепечко.
— БМП осмотрено, вмятин и царапин не обнаружено, — сострил Соболев.
Трофимов хлопнул его по плечу:
— Соболь – молоток! Идея на пять баллов.
— Тише вы, разорались! – предостерёг Макаров. – А то попалимся ещё.
— Действительно, — прозвучал от дверей голос майора Василюка.
Кадеты второпях отхлынули от окна. Майор покачал головой.
— А я иду и думаю, что это за кони тут ржут. Ну и про какие же вмятины и царапины вы тут рассуждали, а?

— Ну, что, лётчики-залётчики? – Кантемиров крупными шагами расхаживал перед строем понурившихся кадет. – Не сидится вам на уроке, да? А я вам скажу, почему вам не сидится. Потому что у вас в том месте, на котором люди сидят, детство до сих пор играет. Кому там смешно? – повысил он голос. – Что, Макаров? Какая у тебя там мелодия?
— Где, товарищ прапорщик? – сделал непонимающее лицо Максим.
— В заднице!
— А я здесь при чём? – пожал плечами Макаров.
— И в самом деле, — развёл руками прапорщик. – А кто здесь при чём? Кто эту ерунду придумал – я, что ли? Так кто, Макаров? Не слышу!
— Кхм… — откашлялся Максим. – Ну, как-то вместе все…
Соболев, стоявший через одного человека, уважительно хмыкнул. Негромко, но Макаров услышал.
— Браво! – кивнул Кантемиров. – Достойный ответ. Значит, у вас мозги синхронно работают, да? А теперь посмотрим, как синхронно работают ваши руки! Займёмся трудотерапией – говорят, помогает. Значит, так. Получаем лопаты и выходим строиться!

Лопаты ожесточённо вгрызались в снег. Лица кадет раскраснелись от мороза и от работы. За их спинами неспешно прохаживался Кантемиров.
— Ровняем, ровняем, не стоим, — приговаривал он благодушно. – Дорожки должны быть ровные, как простыня! Чтобы ни одного холмика, ни одной вмятинки!
— Товарищ прапорщик, — провыл Перепечко, — сколько ж можно? Мы и так уже почти два часа…
— Да хоть три! – рявкнул прапорщик. – Будете ровнять до тех пор, пока детство их одного места не выветрится!
К прапорщику подскочил суворовец, о чём-то доложил. Выслушав вестового, Кантемиров обернулся к работающим:
— Синицын!
— Я!.. – Распаренный, взмокший Илья сделал шаг вперёд.
— Бегом на КПП, к тебе пришли. Даю десять… отставить – пять минут. Время пошло.
— Повезло Синице, — выдохнул Сухомлин, следя за тем, как Илья скрывается в будке КПП.
— Лопатами работаем, а не языками! – гаркнул прапорщик.

На крыльце КПП Илью ждала Ксюша. Увидев ее, он и смутился, и удивился, и обра-довался. «Ну и вид сейчас у меня, — мелькнуло в голове, — весь в снегу по уши. Нет чтобы хоть звонком предупредить!» Но улыбка Ксюши все мгновенно расставила по сво-им местам.
— Привет. — Она ласково погладила его ладонью по разгоряченной голове. — Ты откуда такой, весь в мыле?
— Да так… Бежал. Случилось чего?
— Случилось.
Она произнесла это слово, по-прежнему улыбаясь, но глаза уже подернулись холод-ком. Илья напрягся:
— Что такое?
— У тебя в эту субботу увольнение будет?
— Не знаю, — пожал плечами Синицын, — а что?
Ксюша отвела глаза:
— Просто я в следующую среду улетаю.
— Как в среду? — оторопел Илья. — Ты же говорила — еще недели две минимум.

— Я тоже так думала, — вздохнула Ксюша. — А вчера бумаги пришли. Мама сегод-ня билет взяла уже. Представляешь, последний оказался. Вот повезло, правда?
— Не знаю, — хмуро пожал он плечами.
— Илья, ты чего? — Она заглянула ему в глаза. — Мы же все обсудили.
— Так что мне теперь, танцевать от радости?

— Ты опять начинаешь, да? — Она резко отстранилась от него. — Зря я сюда пришла.
— Ксюш, подожди… — Илья взял ее за руку, нерешительно посмотрел на нее. — Можно, я тебя поцелую?
— Прямо здесь, что ли? — От неожиданности она засмеялась. — Ну, целуй…
Через несколько мгновений страстных объятий девушка отстранилась от Ильи:
— Ты что, сдурел?.. Сейчас же кто-нибудь увидит…
— Плевать, — горячо тряхнул головой Синицын. — Тебе же год в Англии учиться? Так
вот, я на год вперед…
И он снова приник к губам любимой.

На дворе Суворовского работа продолжала кипеть.
— Активнее работаем, активнее, — поощрял подопечных Кантемиров. – Как урок сорвать, так у вас активности полные закрома! Ровняем, ровняем…
— Заколебал, блин, — пропыхтел себе под нос Макаров.
— Вы что-то сказали, суворовец?
— Я говорю, уже всё ровно, товарищ прапорщик!
— Где ровно? – Прапорщик покрутил головой: — И это – ровно?! Посмотри.
— Где?
— Кантемиров легонько ткнул склонившегося над дорожкой Максима в спину. Тот брякнулся прямо в снег.
— Ну, вот, а говоришь – ровно… Работаем!
Смеющиеся кадеты обступили товарища. Соболев протянул Макарову руку, помогая встать.
— Чё ржёте? – Максим отряхивая с шинели снег, взглянул вслед прапорщику. – Вот, блин. Ладно, Философ! Я тебе устрою…
— Да чё ты ему сделаешь? – протянул Перепечко.
— Узнаете. Если, конечно, поможете.