Доклад: Глава 2. Минус третий
Не прошло и минуты, как стальные дверцы не торопясь раздвинулись и Пирошников очутился в коридоре, вдоль которого тянулась узкая, шириною не более полуметра, черная резиновая дорожка на бетонном полу. Почему‑то в глаза бросились именно бетонный пол и эта дорожка, казалось, уходящая в бесконечность. Но тут же нахлынул всеми живыми и узнаваемыми запахами жилой дух этого бесконечного коридора в отличие от совершенно стерильного мраморного вестибюля. Где‑то вдали играла гармошка, складываясь со звуками доносящегося откуда‑то футбольного репортажа. Пахло жареной картошкой с луком – бессмертным русским запахом, – но и другие обонятельные краски уловил нос Пирошникова.
Короче, здесь жили.
Вдоль коридора тянулись двери, некоторые были приоткрыты. Из них выходили люди, куда‑то спешили, возвращались – все больше хозяйки с подносами и кухонными полотенцами на плече. Несмотря на поздний час, жизнь здесь бурлила.
Пирошников побрел по резиновому коврику, стараясь вспомнить – что же напоминает ему эта картина, как вдруг сами собой пришли строчки: «Все жили вровень, скромно так, система коридорная: на тридцать восемь комнаток всего одна уборная».
Он вынул котенка из портфеля и поставил на дорожку впереди себя, надеясь вручить ему право выбора квартиры. И котенок не отказался, пошел впереди, важно ступая, пока Пирошников с удивлением оглядывал коридор.
Потолок был довольно низок, не более двух с половиной метров. Вдоль него тянулись белые трубки люминесцентных ламп, источавшие тот больничный безжизненный свет, что сразу напоминает о несчастье.
Двери все были одинаковые, по‑видимому, установленные недавно, добротные, отделанные ламинатом, под которым угадывалось железо, и с одинаковыми же табличками номеров. А вот сами стены были кто в лес, кто по дрова. Встречались участки, вымощенные светло‑зеленым кафелем, тоже больничного вида, потом внезапно следовал большой кусок стены, оклеенный обоями, и вдруг шла просто плохо оштукатуренная стена, местами с обвалившейся штукатуркой, из‑под которой выглядывали ряды старых кирпичей – слежавшихся в плотный монолит. Кладка явно была вековой, если не более, давности.
Впрочем, и кафельный глянец, и обои, и обнаженная штукатурка щедро покрыты были надписями и рисунками в стиле «граффити», что придавало стене, как ни странно, единый стилистический облик.
У Пирошникова даже мелькнула мысль, что он участвует в каком‑то странном перформансе в одном из музеев актуального искусства, каких много развелось последнее время во всяких экзотических местах типа ржавых цехов металлургических заводов или заброшенных винных погребов.
Между тем шествие котенка с эскортом в виде пожилого мужчины было замечено обитателями минус третьего этажа, и они то там, то здесь принялись выглядывать из своих комнатушек.
Как вдруг котенок уверенно повернул налево навстречу полуоткрытой двери с номером 19 и вошел туда.
Пирошниклов последовал за ним.
– Выбрал! – раздался возглас в коридоре.
Пирошников обернулся и успел заметить жгучую брюнетку, стоявшую на пороге двери с номером 18. Она была в халатике и домашних шлепанцах.
Пирошников поднял котенка с пола.
– Предлагаешь жить здесь? – спросил он, серьезно взглянув на него, и принялся обследовать помещение.
Это была небольшая однокомнатная квартира с крохотной прихожей и душевой комнаткой с находящимся там же унитазом, что сразу выводило минус третий этаж из разряда барачных коммунальных коридоров и приравнивало к общежитию или даже гостинице.
Окон, конечно, не было. Вместо них в одной из стен комнаты было устроено углубление в виде окна, куда было вставлено молочное стекло, изнутри подсвеченное теми же люминесцентными лампами, – светящийся белый прямоугольник, еще более подчеркивающий отсутствие натуральных окон. Не было бы его – и забыть бы можно об окнах, но он напоминал, что их нет и не будет никогда.
Вообще помещение более всего походило, конечно, на среднеевропейскую тюрьму, что усиливалось отверстием для дверного глазка, но сам глазок отсутствовал, так что можно было глядеть в обе стороны. Правда, окошка для раздачи пищи тоже не имелось… Но Пирошников не бывал в среднеевропейских тюрьмах.
Впечатление усиливала одинокая кушетка с матрацем у одной из стен. Более в комнате не было ничего.
– Как вам бокс? – раздался сзади тот же женский голос. Брюнетка уже вошла за ним в комнату.
На вид ей было лет сорок, она была красива той яркой южной красотой, которой всегда опасался Владимир Николаевич.
– Какой… бокс? – Пирошников на секунду представил боксерский поединок. Он был человеком первого впечатления, прямого понимания реальности, что имело и свои плюсы, и свои минусы.
– Ну комната ваша. Мы их боксами зовем.
– Неплохой… э‑э… бокс, – ответствовал Пирошников.
– Очень приятный. Вам повезло, его только сегодня отперли, никто не успел занять. Кстати, соседний тоже пустой. Там двухкомнатный… Вы же небось с семейством?
Пирошников не был с семейством, тем не менее послушно проследовал в бокс № 17, оказавшийся двухкомнатной квартирой с комнатами порядка 20 и 12 метров. Он мысленно прибавил 160 долларов к цене первого бокса и тут же сообразил, что даже при слабой торговле аренда отбивается.
Таким образом, магазин «Гелиос» тоже нашел пристанище.
– А две квар… два бокса можно арендовать одному лицу? – спросил он.
– Да сколько хотите. Кухни, увы, общие, в боксах можно держать только микроволновку, – сообщила женщина.
– Спасибо, вы мне очень помогли, – поклонился Владимир Николаевич и назвал себя по имени‑отчеству.
– Всегда рада, – улыбнулась она, протягивая ему руку, которую Пирошников и поцеловал, хотя в сущности терпеть не мог стариков, целующих ручки молодым дамам.
– Деметра, – сказала она.
– Что… Деметра? – не понял он.
– Не что, а кто! – рассмеялась она. – Меня так зовут.
– Ах, вот как!..
– У меня здесь салон, – она указала на свою дверь напротив, и тут Пирошников разглядел на ней табличку: