Доклад: Глава 14. 38 страница
— Смотреть больно.
Гарри устроил голову на плече Джорджа.
— Может, Ремус на него повлияет…
— Вряд ли, — Фред с сомнением покачал головой. — Не знаю, как там у них с Люпином раньше было, но сейчас в таких деликатных вещах он вряд ли чем-то поможет…
— Почему ты так думаешь? — Гарри удивлённо воззрился на Фреда, не поленившись ради этого даже оторвать голову от плеча второго близнеца.
— Повторюсь, точно нам ничего не известно, — задумчиво сказал Джордж. — Но Сириус точно знает, что тогда, четырнадцать лет назад, Люпин поверил в виновность своего лучшего друга.
— По совместительству любви всей своей жизни, — добавил Фред. — Это видно, что они до сих пор любят друг друга. Но Сириус так и не простил предательства.
— Почему? — Гарри казалось, у Сириуса и Ремуса всё в порядке…
— Просто не смог. Может, простит ещё, — Фред пропускал короткие пряди волос Гарри меж пальцев правой руки; Гарри довольно щурился.
— Сириус-то простит, — отозвался Джордж. — Люпин сам себя не прощает. Не замечал?
— Нет, — пристыженно признался Гарри. Мало, значит, быть эмпатом. Надо ещё голову на плечах иметь.
— Сириус Ремуса не прощает, Ремус сам себя не прощает, Сириус чувствует себя виноватым, Гарри чувствует себя виноватым… — нарочито унылым речитативом затянул Фред.
— И все потихоньку сходят с ума, — подытожил Джордж так тихо и мечтательно, будто это было наилучшим исходом из всех возможных.
Гарри рассмеялся, и всё дурное настроение куда-то подевалось.
Они ещё долго сидели молча в сгущавшихся сумерках; рядом с близнецами даже эти сумерки во враждебных тёмных стенах казались уютными. До тех самых пор, пока в комнату — как водится, без стука — не ввалился Рон.
— Гарри, Фред, Джордж, мама ужинать зовёт! Ой…
— Что «ой»? — живо заинтересовались близнецы.
— Я помешал, да? — Рон процвёл равномерным багровым румянцем.
— Нет, а хотел бы? — с искренним интересом уточнил Фред.
— Ч-что… хотел бы? — смущённый до последнего предела (запятая) Рон пятился к двери, но за неимением глаз на затылке всё никак не мог отыскать точного пути и то и дело натыкался на стены и косяки.
— Рон, что с тобой? — Гарри всерьёз заподозрил, что Рону плохо. Может, на радостях, из-за назначения старостой?
— Со м-мной? — глаза Рона обратились напрямую к Гарри, и видно было, как расширились зрачки, закрыв яркую светло-синюю радужку практически целиком.
— С тобой, не со мной же, — Гарри был совершенно сбит с толку. Проклятая способность чувствовать чужие эмоции молчала как раз тогда, когда была нужна больше всего.
— Со м-мной? Ни… ничего…
— А почему тогда заикаешься? — продолжал допытываться Гарри; близнецы отчего-то хранили молчание, хотя от них было бы естественней ждать вороха блестящих и колючих, как пайетки, комментариев.
— Я? Я не… не з-заикаюсь… всё хорошо… — попытки с пятнадцатой Рон попал таки спиной в дверной проём и едва не выпал в коридор. На веснушчатом лице отражались неимоверное облегчение и радость. — Так я скажу маме, что вы идёте!
Торопливые, какие-то заплетающиеся шаги по коридору, и всё стихло.
— Что это с ним? — так ничего и не поняв, Гарри воззвал к мудрости близнецов.
— Да ничего особенного, — откликнулся Джордж. — Пойдём-ка ужинать, пока мама лично сюда не явилась.
Ужин был довольно многолюдным; попрощаться с уезжающей в школу гурьбой явились Тонкс, Грюм, Люпин, Мундугнус Флетчер и отчего-то Билл. Хотя было естественно, что он хотел повидаться с братьями и сестрой. С какой бы стати ему думать о реакции Гарри? Они друг другу никто… и всегда были никем…
Гарри отводил глаза от Билла, сидевшего напротив и чуть наискосок, и наталкивался взглядом на Грюма с его неконтролируемо вращающимся глазом, который тот имел привычку то и дело вынимать с чавкающим звуком и промывать в стакане воды. Это зрелище не прибавляло Гарри аппетита, и всё, что ему оставалось, это пялиться на повешенный на стену малиново-золотой переливающийся плакат: «ПОЗДРАВЛЯЕМ РОНА И ГЕРМИОНУ, НОВЫХ СТАРОСТ ГРИФФИНДОРА». Ниже маячило что-то зелёненькое с буквами «Га» и «С», закрытое от Гарри столом и спинами, но он был уверен, что речь там шла о его злосчастном назначении. Лучше бы о нём забыли…
Даже Сириус сидел за столом вместе со всеми, и Гарри чувствовал, что крёстному немного легче. «И правда, сколько можно страдать в компании гиппогрифа?» Ремус то и дело взглядывал на Сириуса с тревогой, и Гарри невольно замечал каждый раз боковым зрением, как крёстный ободряюще и успокаивающе улыбается Люпину. Гарри хотелось верить, что то предательство всё-таки будет прощено…
«А сам бы ты простил?», — Гарри передёрнул плечами и залпом выпил полстакана сока.
Вряд ли.
Разговор за столом шёл вполне дружелюбный. Гарри не принимал участия, а только слушал; с разных сторон до него доносились реплики, терялись в шуме, выкристаллизовывались из него.
…— А я так и не стала старостой, — весело сообщила Тонкс. — Профессор МакГонагалл сказала, для этого мне не хватает кое-каких важных качеств.
— Каких, например? — заинтересовалась Джинни.
— Например, умения себя вести…
Взрыв девичьего смеха.
…Другой смех — отрывистый, лающий. Сириус.
— Я — староста? Да ты что! Никому бы и в голову не пришло! Мы с Джеймсом почти всё время отбывали какие-нибудь наказания. Хорошим мальчиком у нас был Ремус. Ему-то значок и достался.
— Думаю, Дамблдор втайне надеялся, что если я буду старостой, то смогу оказывать больше влияния на своих непутёвых друзей, — отозвался Люпин. — Излишне говорить, что его надежд я совершенно не оправдал…
…— Это уже ни на что не похоже, ты ведь такой красивый, и было бы куда лучше, если бы они были покороче, правда, Гарри?
Гарри вздрогнул, выдираясь из своего странного оцепенения; миссис Уизли на полном серьёзе интересовалась его мнением о причёске Билла. Ещё не хватало.
— Не знаю, миссис Уизли, я не специалист, — одними губами улыбнулся Гарри и встал из-за стола, движимый почти бессознательным желанием спрятаться где-нибудь подальше.
Ближайшее — и единственно, пожалуй, возможное — безопасное место было рядом с близнецами, которые в это время в укромном углу кухни о чём-то шептались с Мундугнусом Флетчером.
— Так за всё вместе десять галлеонов, да, Гнус?
— Это со всем-то геморроем? — с некоторым вызовом интересовался Мундугнус. — Не, парни, двадцать, и ни кнатом меньше.
Завидев Гарри, Мундугнус с подозрением на него уставился; Фред положил руку Гарри на плечо.
— Всё нормально, Гнус. Гарри свой, он наш спонсор, — Фред подмигнул Гарри.
— Смотри, что нам Гнус принёс, — сияя, Джордж протянул Гарри горсть каких-то тихонько грохочущих сморщенных чёрных горошин. — Семена щупалицы ядовитой. Так просто не достать — они относятся к классу С и в свободную продажу не выпускаются.
— А нам очень нужны сам знаешь для чего, — подытожил Фред.
— А Гнус у нас очень любит шутки, — доверительно поведал Джордж Гарри. — Его лучшая хохма на сегодняшний день — шесть сиклей за мешок перьев сварля.
Гарри покивал.
— Это здорово, — признал он. — Только вы тут поосторожнее, ребята… Думаете, Грюм своим глазом не рассмотрит, чем вы тут занимаетесь?
— Ох, и правда, — переполошился Мундугнус, косясь через плечо на Грюма. — Ладно, давайте десять за всё, и я пошёл.
— Да здравствует Гарри! — ликующе воскликнул Джордж, осторожно пересыпая семена щупалицы себе в карман. — Надо побыстрее уложить это… не скучай пока без нас, ладно?
Гарри, оставшись один, привалился плечом к стене, и задумался о том, зачем он всё ещё здесь. Не лучше ли пойти наверх тоже?
— Ты как, Поттер? Нормально? — пророкотал Грюм где-то над ухом Гарри.
— Всё отлично, — Гарри распахнул прикрытые было глаза.
— Тяжело тебе придётся в этом году, — глубокомысленно заметил Грюм. — Змеёныши вряд ли признают тебя старостой.
Гарри с трудом сдержался от того, чтобы выразительно поморщиться. В гробу он видел это признание!
— Мне это и не нужно.
— Тогда они тебя съедят, — возразил Грюм. — Либо ты их, либо они тебя.
Гарри не мог усомниться в справедливости данного утверждения.
— Если бы я хотел, они бы поклонялись мне ещё на первом курсе.
«Достаточно беспалочкового Круциатуса… большинство из них понимает только силу».
— Гордыня — не порок, Поттер, — одобрил Грюм. — Но не задирай нос слишком высоко, а то споткнёшься.
«Вот уж что мне не грозит».
— Не беспокойтесь, профессор Грюм. Я привык смотреть под ноги.
— Смотри вдвое, — маловразумительно посоветовал Грюм. — Я тоже когда-то учился в Слизерине.
— Вы?.. — Гарри недоверчиво приоткрыл рот. До сих пор он никогда не задумывался о том, где учился Грюм. Подавляющее большинство авроров закончило Гриффиндор, некоторые Рэйвенкло или Хаффлпафф. Но Слизерин…
— Совершенно верно, — кивнул Грюм. — Оттого-то, Поттер, я их и ненавижу. Знаю, чего можно от них ждать.
Гарри поморгал в знак того, что слышит и понимает; сказать ему было решительно нечего.
— У меня кое-что есть, Поттер, — Грюм вынул из кармана плаща какую-то обтрёпанную бумажку. — Думаю, тебе будет интересно.
Это оказалась старая колдография.
— Вчера вечером искал запасную мантию-невидимку — Подмор, бесстыжий, так и не вернул мне мою лучшую — и вот, нашёл колдографию. Подумал, что многим здесь будет интересно взглянуть на первый состав Ордена Феникса.
— Вот я, — сухой морщинистый палец Грюма ткнулся в колдографию так резко, что чуть не проткнул её насквозь. — Рядом со мной Дамблдор, а с другой стороны — Дедалус Диггл… Вот Марлена МакКиннон, её через две недели после этого убили, всю семью взяли. Лонгботтомы, Фрэнк и Алиса...
—… бедняги, — продолжал вещать Грюм, пока Гарри, почти зачарованно смотрел на людей, махавших ему с колдографии руками. Через некоторое время они сойдут с ума под пыткой и оставят своего сына, застенчивого неуклюжего Невилла, почти сиротой… — Лучше уж умереть, чем так, как они… А вот Эммелина Вэнс, ты её видел, вот Люпин, это понятно… Бенджи Фенвик… тоже попался, по кусочкам его искали… Эй вы, подвиньтесь-ка, — добавил Грюм, повелительно постукивая по колдографии. Маленькие фигурки потеснились, уступая место на переднем плане тем, кого было плохо видно.
— Эдгар Боунс… брат Амелии, его тоже взяли со всей семьёй, сильный был колдун… Стуржис Подмор… мать честная, молодой-то какой!.. Карадок Милород, пропал через полгода после этой колдографии, так мы его и не нашли… Хагрид… ну, этот не меняется… Эльфиас Додж, его ты тоже видел… Я и позабыл, что у него была такая идиотская шляпа… Гидеон Прюэтт… Понадобилось пять Пожирателей Смерти, чтобы их убить, его и его брата Фабиана… настоящие герои… Шевелитесь, шевелитесь...
Люди на снимке задвигались, и на первый план вышли те, кого совсем не было видно за спинами других.
— Это брат Дамблдора, Аберфорт, я его только один раз видел, странноватый товарищ… Это Доркас Мидоуз… его Вольдеморт убил лично… Сириус, ещё с короткими волосами… и… вот, смотри! Вот что тебе будет особенно интересно!
Мама и папа сидели на какой-то скамье, лучась улыбками. Между ними примостился Питер Петтигрю; глаза его слезились, и он улыбался как-то забито. Должно быть, в Ордене его не любили. Джеймс Поттер махал рукой так интенсивно, что растрепал, случайно задев, причёску жены. Лили шутливо стукнула его по затылку, Джеймс в притворном ужасе отгородился от неё руками; а потом они снова замахали своему сыну с куска старого пергамента.
— Ну, как тебе? — Грюм был чрезвычайно горд собой.
— Спасибо, профессор, — Гарри медленно опустил руку, зажав в пальцах уголок колдографии.
Внимание Грюма на что-то отвлекли, и Гарри, воспользовавшись случаем, улизнул по-английски, оставив колдографию на краю стола.
На лестнице было темно и тихо; в комнате, где жили близнецы и он сам, был полумрак, сгущавшийся с каждой минутой, но Фред Люмосом подсвечивал Джорджу, пока последний распихивал по отдельным пакетам многие интересные вещи, которые, вроде той же щупалицы ядовитой, Гарри ни разу не видел. В другой момент он бы присоединился к ним и потребовал бы объяснений по каждой мелочи, и близнецы с удовольствием прочли бы с десяток лекций более насыщенных, чем одна Трансфигурация и одно Зельеварение, вместе взятые. Так уже бывало не раз.
Но теперь Гарри хотел только накрыться одеялом с головой и тихо лежать там до тех самых пор, пока не придёт время тащиться на вокзал. Староста… Улыбающиеся родители — такие молодые! Наверное, только-только поженились, у Джеймса совсем мальчишеское лицо… Наконец, «Пророк», ежедневно, соответствуя своему названию, выливающий на него по нескольку вёдер грязи. Идеальное начало учебного года. Хотелось бы знать, какие ещё неземные радости полетят на его многострадальную голову следом…
Гарри под одеялом развернулся ногами к подушке и подполз к спинке кровати; там, в ногах, стоял уже собранных сундук. Высунув из-под одеяла голову и руку, Гарри откинул крышку и выудил лежавший сверху мешочек с рунами. Близнецы с любопытством наблюдали за манёврами Гарри.
Когда он совершил обратный путь, снова пристроив голову на подушке, Фред не выдержал:
— Это новый вид спорта? Ползанье под одеялом?
— Ага, — туманно сказал Гарри и укрылся с головой.
— А это как называется? — по голосу Джорджа Гарри без труда определил, что тот ухмыляется.
— Познание, — буркнул Гарри из своего мини-убежища, запуская руку в мешочек с рунами и мысленно формулируя вопрос: «Что со мной будет в этом году? Вообще, что будет?»
— И что именно ты там познаёшь в уединении? — ехидно уточнил Фред. — Выглядит крайне подозрительно, если честно…
Гарри зашипел сквозь зубы — одна из рун была горячей, как огонь свечи; он уже пробовал накрывать ладонью горящую свечу — и касаться этой руны было ничуть не лучше. Остальные же были так холодны, что тыльная сторона ладони Гарри потеряла всякую чувствительность.
Фред и Джордж ещё что-то говорили, но Гарри не слышал, смотря на вытащенную руну, которая, как ни странно, не прожгла простыню, хотя, казалось, почти пылала, и машинально дуя на обожжённую руку. Thurisaz. Турисаз.
Гарри вынырнул из-под одеяла, закинул руки под голову и зажмурился. Страница словаря возникла перед его мысленным взором, и он начал цитировать дословно, практически читая с отпечатавшейся в памяти страницы. Он всегда любил Древние Руны. Это был, пожалуй, единственный урок, на который он ходил с подлинным энтузиазмом; всё остальное было постольку-поскольку, даже безумно на самом деле интересные Зелья — из-за Снейпа весь возможный энтузиазм Гарри вял на корню.
— Молот Тора. Воля и Сила. Это безусловная мощь. Руна не признает условностей и ограничений. Это абсолютное действие. Здесь нет компромиссов, размышлений и, самое главное, нет дальнейшего регулирования. Воздействие наложено, и его уже нельзя остановить, нельзя изменить или направить в другое русло. Руна применяется в тех ситуациях, когда нет разумного сочетания, позитивного сотрудничества порядка и хаоса, нет дальнейшей перспективы развития. Порядка просто не существует. Есть сплошной хаос. Или идет лавинообразный процесс нарастания хаоса, который однозначно приведет к полной победе хаоса над порядком. Итак, есть хаос и вместо этого хаоса нужно создать порядок. То есть, то, что было ранее, должно быть уничтожено. Это должно быть уничтожено невзирая ни на что, и ничего не принимая в расчет, не соблюдая принятых законов и норм. Ибо законы и нормы сформированы хаосом или уже подмяты хаосом под себя. Эти законы и нормы должны быть уничтожены вместе с хаосом.
Гарри облизнул губы, зажмурился сильнее и продолжил; слова всплывали в памяти, делались чётче на воображаемой странице, словно сама руна помогала ему; впрочем, почему бы ей так и не поступить? Это было бы в её же интересах…
— Проявление Воли. Только безусловная Воля сумеет, уничтожая хаос, пойти против Системы, против Закона, которые стали убежищем хаоса. А иногда пойти и против самого себя. Проявление Воли характеризуется тем, что применение руны Thurisaz — это серьезный риск. Каждое применение руны — это риск, риск превысить полномочия. Ибо, если полномочия превышены, то руна обращается против того, кто ее применил. И нужна определенная Воля, чтобы пойти на такой риск, зачастую смертельный риск. Поскольку символом этой Руны являются врата, она указывает на необходимость выполнения как внутренней, так и направленной вовне работы. Thurisaz представляет границу между небесным и мирским. Достижение этой границы есть признание вашей готовности к контакту с монументальным, с Божественным, готовность наполнить свой опыт светом настолько, чтобы его смысл сиял сквозь его форму. Руна указывает на ускорение вашего развития. Но даже в периоды интенсивного роста у вас будет появляться повод приостановиться на пути, переосмыслить старое, интегрировать новое. Импульсы действия должны быть умерены заботой о правильности образа действия. Не пытайтесь выйти оттуда, куда вы еще не вошли. Соблюдайте спокойствие, сохраняйте самообладание и положитесь на волю Небес. Руна знаменует собою действие глубинных трансформирующих сил. Это не сама жизнетворная сила, но ее передатчик, сламывающий сопротивление и высвобождающий энергию, необходимую для нового начала. Чистая воля, не регулируемая самосознанием.
Гарри выдохся и замолчал. Во рту пересохло. От руны веяло прямо-таки смертным холодом, и Гарри убрал её, исполнившую свою миссию, обратно в мешочек, когда-то на третьем курсе трансфигурированный Фредом из старого носового платка.
Близнецы не стали спрашивать, к чему это; в конце концов, они присутствовали при создании рун, и, зная Гарри, могли бы дословно воссоздать вопрос, который он задал обточенным индюшачьим косточкам.
Фред и Джордж сели на кровать по обе стороны от него и взяли руки Гарри в свои — тёплые, тонкие, сильные; Гарри ощущал, как кровь размеренно движется по капиллярам под кожей близнецов.
Воздействие наложено, и его уже нельзя остановить, нельзя изменить или направить в другое русло.
То, что было ранее, должно быть уничтожено.
Чистая воля, не регулируемая самосознанием.
Гарри было страшно.
Он рывком сел и обнял Фреда и Джорджа за плечи, притягивая к себе; близнецы не противились, молча принимая этот жест почти отчаяния.
— Я не хочу… — это прорвалось вслух, и Гарри отчаянно покраснел; ныть, тем более при близнецах, из-за неизвестно ещё чего, совсем не хотелось.
Они всё поняли и сделали то единственное, что было ему в тот момент необходимо.
Фред скользнул губами по скуле Гарри вниз, прочертил губами и кончиком языка слегка влажную линию к подбородку и спустился к шее. Джордж прижал к губам руку Гарри и медленно, тщательно целовал центр ладони, проводил языком по глубоким линиям, обводил каждый холмик; дыхание Гарри участилось.
Фред, расстёгивая пуговицу за пуговицей на рубашке Гарри, выцеловывал ровную дорожку на открывающейся коже; очень скоро короткие рукава рубашки соскользнули с плеч Гарри, и Фред беспрепятственно коснулся языком его левого соска. Гарри выгнулся, невольно прикусив губу, чтобы не стонать; Джордж ласково накрыл губами напряжённый рот Гарри, и последнему не оставалось ничего, кроме как расслабиться и позволить Джорджу целовать себя. Он доверял близнецам.
Снова доверял. Как будто в прошлой жизни была та боль, причинённая обманом…
Гарри разомкнул губы, и язык Джорджа погладил изнутри верхний ряд зубов Гарри; когда кончик языка близнеца коснулся нёба, Гарри прошила невольная дрожь.
Это было так медленно, так ласково… Гарри чувствовал себя любимым — любимым безмерно и бескрайне, безо всяких условий или ограничений, любимым такой любовью, о которой поэты пишут километры строк, но которую почти никто не может найти и не найдёт никогда; любимым как брат, как друг, как любовник, как сын… как просто Гарри, отчаянно ищущий тепла и постоянно принимающий слабый жар спички за солнечный зной… любимым и любящим в ответ — точно так же.
Ловкие руки Фреда стянули с Гарри джинсы; помогая брату, Джордж поддерживал Гарри, обняв за талию. Губы и руки близнецов были, казалось, везде, и Гарри плавился под их прикосновениями — то лёгкими, как перо феникса, то яростными, почти укусами.
Когда близнецы успели раздеться, Гарри решительно не заметил; он только понял в какой-то момент, что все преграды из хлопка и сукна исчезли, и близнецы теперь совсем близко к нему, вплотную, такие живые, такие тёплые; мягкие рыжие завитки в основании шеи, там, где заканчиваются непослушные волосы, тонкие пальцы, проступающие под ласкающими ладонями рёбра, аккуратные слегка вытянутые мочки ушей — осторожно зацепить зубами, немного потянуть, провести языком; гладкая солоноватая кожа, слабый запах шампуня, прерывистое дыхание, так близко, так откровенно, так бешено, то ли темнеет перед глазами, то ли в комнате, в горле нервно пересыхает, нетерпение, пальцы путаются в рыжих прядях, приближают губы к губам — поцелуй за поцелуем, невозможно, никак невозможно прекратить, да и не нужно…
Два пальца Джорджа, смазанные чем-то скользким, проникли в Гарри; Гарри, стиснув зубы, подался вперёд, впуская их в себя так глубоко, как мог. Дискомфорт, почти лёгкая боль, вплетался в гамму жара и холода, расцвечивал жадное огненное удовольствие пробегающим по нервам предвкушением.
Мышцы живота Фреда сокращались под торопливыми поцелуями Гарри; ниже, ниже, лизнуть дорожку тёмно-рыжих, почти каштановых волос, сомкнуть губы на твёрдой плоти — горьковато-солёный вкус по языку, принять больше, сколько выйдет, остановиться и застонать, когда Джордж добавит ещё два пальца — вибрация проходит по горлу и передаётся Фреду, и Фред стонет, почти беспомощно, требовательно, ещё, ещё, больше…
Джордж вошёл в Гарри, мягко и безболезненно; первое же его движение задело внутри Гарри точку, разославшую по телу сотни обжигающих искр кайфа; стон, снова стон, не останавливаться, ни в коем случае, продолжать, продолжать сходить с ума и сводить с него других…
Джордж двигался всё быстрее и жёстче; пальцы на бёдрах Гарри сжимались при каждом толчке — завтра будут синяки, почти, впрочем, незаметные на смуглой коже; Гарри двигал губами всё яростней, и Фред подавался вперёд, бессвязно бормоча что-то; Гарри различал своё имя и имя Джорджа, и больше ничего — быть может, ничего больше и не было.
Гарри провёл пальцами по внутренней стороне бёдер Фреда; Джордж снова задел эту точку, и рука Гарри, конвульсивно сжавшись, скользнула ниже. Указательным пальцем Гарри нажал на вход Фреда и, поколебавшись немного, протолкнул палец внутрь — как узко и горячо… Фред застонал в голос и подался вперёд резче, чем раньше; горячая горько-солёная жидкость заполнила рот Гарри, и он глотал, сколько мог, слизывал с губ вытекшее; беловатые лужицы на коже бёдер Фреда серебрились в лунном свете, и Гарри слизнул и их тоже.
Рука Джорджа обхватила член Гарри и сжала; ещё два движения, властных, безудержных, и Джордж глухо застонал, войдя в Гарри в последний раз. Гарри почувствовал, как глубоко внутри него изливается такая же жидкость, как та, что оставила светлый след по краям его рта, и, подчиняясь двинувшейся снова руке Джорджа, взорвался сам; белоснежное сияющее марево сильнейшего оргазма окутало Гарри; всё тело словно расплавилось и снова приняло форму… ленивая нега растеклась от пяток до макушки Гарри, похожая на пуховое одеяло.
Близнецы растянулись рядом с ним, смыкая руки вокруг него и натягивая на его разгорячённое тело одеяло; Гарри удовлетворённо вздохнул, ткнулся носом в плечо Фреда и заснул так быстро, что не успел сказать «Я вас очень, очень люблю», хотя собирался.
Хотя, разумеется, близнецы отлично знали об этом и без деклараций.
Ему снились синие глаза и ласковые улыбки, снились солнце и полёт; впервые за последние несколько лет он улыбался во сне и сам чувствовал свою улыбку сквозь сон — настолько непривычна, чужда ему была подобная безмятежность.
Каникулы закончились…
Глава 7.
Всего лишь коротенькое развлечение,
чтобы разнообразить скучное путешествие...
Андрэ Нортон, «Королева Солнца II. Зачумленный корабль».
Утро ознаменовалось дружным дуэтом миссис Уизли и миссис Блэк — обе оглашали дом ругательствами разной степени нецензурности; но если портрет матери Сириуса, как обычно, делал упор на засилье грязнокровок в доме, то миссис Уизли разорялась по поводу Фреда с Джорджем, которые, как выяснилось позже, решили не тащить свои сундуки вниз, а левитировать, в результате чего сундуки наткнулись на Джинни на лестнице и сшибли её с ног.
— БОЛВАНЫ, ВЫ ЖЕ МОГЛИ ЕЁ СЕРЬЁЗНО ПОКАЛЕЧИТЬ...
— ГРЯЗНЫЕ ВЫРОДКИ, ОСКВЕРНЯЮЩИЕ ДОМ МОИХ ПРЕДКОВ...
Гарри сонно покивал, бросил взгляд на часы и вскочил, как по пожарной тревоге; до отхода поезда оставалось около получаса.
Едва он оделся, в комнату влетели смеющиеся близнецы; похоже, взбучка от матери не испортила им настроения, коль скоро Джинни, катившаяся по лестнице вниз два пролёта, не пострадала.
— А, ты проснулся! Мы уже думали тебя будить…
— А раньше почему не разбудили? — Гарри предпринял безуспешную попытку пригладить волосы.
— Ты так сладко спал, — Фред развёл руками, извиняясь.
— Брось это дело, Гарри, — участливо посоветовал Джордж. — Пожалей расчёску.
Гарри фыркнул, но совету последовал.
— Как там насчёт завтрака? Уже всё съели, да? — к своему удивлению, Гарри хотел есть. Всё лето по утрам он с трудом пропихивал в себя несколько ложек каши и выпивал немного сока; апатичный и вялый, погруженный в свои не сказать чтобы весёлые мысли. Теперь же…
— Не волнуйся, успеешь позавтракть, — усмехнулся Фред, галантно распахивая перед Гарри дверь комнаты. — Стурджис Подмор никак не явится, и Грюм отказывается ехать без него. Дескать, охраны будет меньше на одного человека.
— С каких пор мы ездим на вокзал с охраной? — Гарри сбегал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и на поворотах с пролёта на пролёт цепляясь за перила.
— Это ты ездишь на вокзал с охраной, — поправил Джордж. — Тебя надо охранять, как зеницу ока, утверждает Грюм. Вдруг Вольдеморт выскочит из ближайшего мусорного бака и заключит тебя в недружественные объятия?
— Чушь какая, — Гарри вошёл на кухню первым. — Вольдеморту сейчас не до того, я так думаю.
— Ну, Грюм так не думает, — Фред подал Гарри тарелку с тремя сэндвичами. — Он считает, что Вольдеморт мечтает тебя заграбастать, буквально ни о чём больше думать не может.
— Кто не может, Вольдеморт или Грюм? — хмыкнул Гарри.
— К твоему несчастью — оба…
— И в любом случае…
— Что в любом случае?
— Авроры будут охранять тебя от толпы, — серьёзно сказал Джордж. Фред молча кивнул. — Члены Ордена Феникса знают, что все статьи в «Пророке» — бред и ложь, Дамблдор им популярно объяснил. Но весь прочий магический мир думает, что ты опасный псих и маньяк.