Доклад: РЕГИОНООБРАЗОВАНИЯ

Методологической трудностью выхода на человекоразмерность и на человека как на универсальный определитель процессов регионообразования выступает своеобразная, но вполне ощутимая методологическая инерция подхода к человеку как существу прежде всего деятельному, а потом уже, в силу привходящих обстоятельств, как к существу естественному, смертному, демонстрирующему разные наборы свойств и качеств на разных этапах движения по возрастной кривой. На примере с академическим опосредованием антропологии мы уже видели, что такой подход во многом связан с подражанием точным наукам, дисциплинам естественно-научного цикла вообще, где познавательная установка исследователя основана на твердом убеждении в незыблемости единожды заведенного порядка природы, реалии которого инерционны и в наблюдаемом поведении-взаимодействии однозначно выявляют свою скрытую от наблюдения, но умопостигаемую суть. Человек как реалия, безусловно принадлежащая к порядку природы, может, естественно, изучаться и через наблюдаемые поведение-взаимодействие, как это делают антропологи, социологи и вообще те, кто полагает, что понятие науки, научности необходимо должно включать и естественно-научную установку, основанную на наблюдении, гипотезе и эксперименте при само собой разумеющемся условии, что наблюдение, свойства, относительно которых выдвигаются гипотезы, и планируемые эксперименты, в которых выдвигаются гипотезы, и планируемые эксперименты, в которых наблюдаемое поведение обязано подтверждать или опровергать гипотетические догадки, связаны отношением однозначности.

В “науках” о человеке, если слово “наука” воспринимается по английски модели “сайенс”, это отношение однозначности в общем-то не выдерживается – корреляция между наблюдаемым поведением, гипотетическими свойствами, экспериментом в лучшем случае достигает 0,3 (3), но стремление к дисциплинарности естественно-научного образца не терпит при этом существенного уровня: увеличиваются выборки “респодентов”, детализируются опросные листы, возникает постоянно пополняемый фон полученных уже результатов, на котором можно располагать шкалы оценки новых результатов. Внешние атрибуты научности выглядят весьма импозантно, но факт все же остается фактом: поведение человека определенно его естественными свойствами далеко не однозначно, и если идти только от поведения, знание о человеке возможно лишь как вероятностное. В этом нет ничего предосудительного, для решения ряда задач большего и не требуется. В регионообразовании, например, где в процессах реализации участвуют одновременно десятки, а то тысячи людей, вероятностное значение может найти самое широкое применение в разработке программ действия. Беда только в том, что накопленное

социологами, психологами, антропологами знание собрано и собирается по набору переменных, дающих однобокое и часто искаженное представление о человекоразмерности.

Искажения и разрывы целостности здесь возникают непроизвольно как своеобразные исторические экспликации самой познавательной установки. Путь от регулярностей поведения к генерализациям относительно причин, вызывающих эти регулярности, почти автоматически приводит к выявлению синхронного среза социальности или ее фрагмента как системы или иерархии функционирующих институтов, причем этот синхронный срез предполагает присутствие субъектов деятельности на своих “рабочих местах” или “должностях” как условие исследования. Происходит примерно то же самое, что и у физиологов когда они исследуют, скажем, нервную деятельность животных, но чтобы получить наблюдаемое поведение, должны готовить животных к опыту, содержать их впроголодь, например, по той простой причине, что сытый кот, скажем не ловит, и наблюдаемого поведения попросту не получается. Приблизительно та же ситуация и в “поведенческих науках” – здесь нужно либо создавать повод для поведения, либо ловить момент поведения, а также поводы и моменты в подавляющей своей части суть выявления субъективности в актах действия. Идет внешне безобидная, но достаточно радикальная селекция на субъективность – стремление видеть в человеке только существо деятельное и закрывать глаза на все другое как на несущественное.

Если, например, опираясь на идею человекоразмерной контактной системы “человек-Х”, мы попытаемся этим господствующим в “поведенческих науках” способом собрать по основанию деятельности наличные контактные системы в целостную иерархию, мы такую иерархию действительно получим как единую многоуровневую мозаику контактных систем, пойманных в момент их существования. Здесь будут одновременно присутствовать, занимаясь каждый своим делом, рабочие, врачи, ученые, преподаватели, администраторы, водители, продавцы, то есть вся наличная номенклатура специальностей и видов социально значимой деятельности. Правомерность и ценность подобных представлений социальности вряд ли стоит подвергать сомнению, такая иерархия многое может сказать о наличной структуре общества, о составе и соотношении контактных систем, о способах их объединения в целостности, о принципах фрагментации деятельности в посильные для индивидов контактные системы. Словом, информации из такой картины можно было бы извлечь много, особенно если ее поставить на луч времени, попробовать зафиксировать на различных глубинах в прошлом, чтобы выявить тенденции изменений и с их помощью попытаться заглянуть в будущее.

Но при всех ее информативных достоинствах такая иерархия, выстроенная по основанию поведения или деятельности, имеет существенный недостаток – у нее нет социальной глубины, социального исторического измерения. Что касается измерения хронологического, в астрономическом, так сказать, времени, то деятельные иерархии, воникающие и по поводу прогнозирования и под давлением представлений о теории как инструмента предвидения, как правило его имеют: без этого хронологического измерения нельзя выявить тенденций, а без них – вектор происходящих изменений. Но вот социальная стратификация по возрасту, возрастная социальная миграция индивидов как нечто целостное в таких представлениях отсутствуют. Исследования по возрастным группам ведутся довольно широко, но они явно не могут заменить целостного восприятия живущего поколения людей.

Реальным представителем всех протекающих в обществе процессов выступают не субъекты деятельности, распределенные в соответствующие возрастные группы, хотя в основном они приводят к определенности, стыкуют, согласуют, сопрягают всю целокупность происходящего в единую систему, а живущее поколение людей в целом, которое имеет возрастное или историческое измерение, явно не совпадающее с хронологическим. Каждый индивид живущего поколения несет, во-первых, возрастную отметку и, во-вторых, то, что мы назвали бы отметкой субъективности, которая устанавливает его положение относительно группы субъектов деятельности. Между этими отметками налицо определенная корреляция, но она далека от однозначности. В зависимости от типа культуры, обычаев, социальных норм субъектом можно стать в различном возрасте. Далай-ламы, например, правили Тибетом с 8 до 16 лет, футболистом можно стать в 17 лет. В возрасте, когда будущий ученый защищает диссертацию и начинает самостоятельную работу, хоккеист, футболист, гимназист, ловец считаются уже ветеранами, которым пора искать замену. Но корреляция все же есть, и она во многом зависит от критериев субъективности.

Так или иначе, но люди не рождаются субъектами деятельности, а рождаются младенцами, которым предстоит еще долгий путь воспитания, накопления субъективности, прежде чем стать субъектом, да и должность эта оказывается временной, не на всю жизнь. К тому же, субъективность фрагментирована, нельзя быть субъектом вообще – объем социально значимой деятельности несравним с возможностями и

“вместимостью индивида”, так что путь в субъективность есть вместе с тем и дифференциация, различение, движение по множеству обособленных путей к своему выбранному или установленному обычаем фрагменту деятельности, который оформлен в посильную для индивида контактную систему “человек-Х” и образует вместе с другими такими же системами более или менее устойчивый, замкнутый на индивида набор отношений субъективности, устанавливающий и место индивида в системе производственных отношений, и его социальный статус и многое другое. Такой набор конечного числа систем “человек-Х”, социологи его называют обычно “ролевым набором”, задает реальное и специфическое окружение человека.

Процесс социальной миграции индивидов идет по модели, предложенной Марксом и Энгельсом в их концепции материалистического понимания истории, в которой они показали, что история должна рассматриваться как единство наследования новыми поколениями “суммы обстоятельств”, созданных предшественниками, и преемственность изменения этого наследства силами живущего поколения:”Эта концепция показывает, таким образом, что обстоятельства в такой мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства”[7, стр.37]. И вводят в наследство и осваивают наследство и изменяют наследство люди, то есть вся совокупность процессов, обеспечивающих преемственное существование общества в его изменениях, приведена в этом контакте поколений к физическим и ментальным возможностям человека, лимитирована этими возможностями как фильтром конечной пропускной способности.

Здесь, собственно, и начинается вопрос о природе человекоразмерности. Как человеку удалось обзавестись такими “суммами обстоятельств”, которые чтобы передать от поколения к поколению, каждый раз приходится фрагментировать и снова складывать в целостность? Является ли это общечеловеческое установление – фрагментацию и интеграцию социально-необходимой деятельности, специализированную подготовку индивидов к деятельности мы обнаруживаем в любом обществе — свидетельством в пользу исключительности человека или, скорее, его следует объяснить в терминах недостаточности, компенсации?

Гипотез предложено много, и наиболее правдоподобными, не требующими участия или вмешательства сверхъестественных сил, инопланетных существ, нам представляются компенсирующие гипотезы, рассматривающие социальность вообще и способ ее воспроизводства в смене поколений как навязанное человеку под угрозой вымирания средство выживания в среде, в которой он по тем или иным причинам (обычно ссылаются на постепенное локальное изменение климата, вынудившее человека сменить среду обитания, спуститься с деревьев на землю) не мог уже существовать обычным животным способом, когда особь вида не нуждается для выживания в кооперации и согласовании деятельности с другими особями и выступает с ними лишь во временные контакты – половые, реже воспитательные (уподобляющие на время детства), являясь “полноразмерным” представителем вида, обладателем всего объема моделей видового поведения и деятельности.

Таких гипотез, если не считать различий в деталях, вообще-то две, причем вторая непосредственно вытекает из первой.

Первую, гипотезу биологической недостаточности, можно сформулировать так: если объем деятельности, необходимой для выживания вида, превышает биологические возможности отдельно взятых особей данного вида, а вид все же существует и воспроизводится в смене поколений, то такой вид имеет на вооружении компенсатор биологической недостаточности, с помощью которого видовой объем деятельности фрагментируется в посыльные для особей специализированные программы, а эти последние организуются в целостность видовой деятельности.

Применительно к человеку эта гипотеза биологической недостаточности сформулирована еще античностью, Протагором, в форме мифа. В передаче Платона речь идет о сотворении животных и человека Эпиметеем и Прометеем и о безответственном отношении Эпиметея к делу. Он “роздал все способности бессловесным тварям”, а человек оказался у него “наг и не обут”, “без ложа и оружия”, так что Прометею, чтобы поправить дело, пришлось украсть “премудрое умение Гефеста и Афины вместе с огнем” (ремесло кузнеца и плотника), а Гермесу – учить людей “жить сообща”, “жить в обществе”[Протагор,321, С-322 Д]. С тех пор эта гипотеза происхождения социальности как компенсатора биологической несостоятельности человека высказывалась многократно в самых различных формулировках.

Наша формулировка отнесена не к человеку, а к биологическому виду вообще, поскольку, пытаясь понять суть человекоразмерности и способ ее воспроизводства, постоянно приходится принимать в расчет, что человеческий способ решения этой задачи – не единственный из возможных, подобные по

функции и способу действия компенсаторы имеют и другие виды: пчелы, муравьи, термиты,- за которыми еще с античности закрепилась слава “естественных социальностей”. Применительно к ним гипотеза также позволяет говорить о соответствующей размерности: пчелиной размерности роя, муравьиной – муравейника, термитной-термитника, вкладывая в это общее понятие размерности тот смысл, что, во-первых, в “естественных социальностях”, как и в обществе, сколько их ни изучай, на уровне “элементов” эмпирической деятельности, в какие бы сложные сочетания они ни вступали, никогда не будет обнаружено ничего, превышающего биологические возможности соответствующих особей, и что, во-вторых, перед “естественными социальностями”, как и перед обществом, стоит проблема воспроизводства этой размерности в смене поколений – задача дифференцированного кодирования особей в фрагментированную видовую деятельность.

Пчелы, муравьи, термиты эту задачу дифференцированного кодирования особей решают средствами биологического кодирования, модифицируя в определенной номенклатуре вид и строение особей производно от предстоящего типа деятельности и выдерживая определенные количественные соотношения между специализированными особями. Как именно это делается – предмет изучения и дискуссии соответствующих дисциплин, но факт остается фактом – закодированные для порождения новых поколений особи оказываются в состоянии, опираясь только на возможности биокода, воспроизводить множество поколений “рабочих” особей, а также и особей других назначений, выдерживая и должную номенклатуру и должные количественные соотношения между составляющими этой номенклатуры. В номенклатуре термитника, например, насчитывают до 30 специализированных особей, причем “царь” и “царица” термитника способны воспроизводить все новые и новые поколения десятилетиями.

Хотя о мере участия биокода в специализирующем кодировании индивидов в социально значимые виды деятельности, о влиянии полученного от родителей биокода на складывание жизненной карьеры индивида идут со времен античности ожесточенные споры, в которых есть и крайние точки зрения, и не вооруженным глазом видно, что биокод если и участвует в специализирующем кодировании индивидов, если и влияет на выбор путей социальной миграции, то делает это отнюдь не не однозначным способом. Для одних видов деятельности степень этого участия и влияния больше, и общества, как правило, имеют селекционирующие механизмы отбора наиболее способных и одаренных от природы, по биокоду, к данным видам деятельности: к хоккею, например, или футболу, к музыке или пению, к фигурному катанию или балету, математике, шахматам, организуют соответствующие школы для специальной подготовки одаренных и подающих надежды. В Братске вот, например, среди городских реалий есть и музыкальная школа, и театр, и стадион, и клубы культуры. В других же видах деятельности это участие и влияние биокода ощущается значительно слабее, хотя и здесь есть пороговые значения биологической одаренности, ниже которых специализирующее кодирование либо вообще невозможно, либо возможно лишь в крайне ограниченный набор видов деятельности.

В среднем же отчетливо прорисовывается ситуация явной недостаточности биологического кодирования для решения проблемы биологической недостаточности рода человеческого. Даже в тех случаях, где природные “задатки” и “данные” очевидно влияют на выбор профессии и на становление субъектом этого вида деятельности – диктор телевидения, артист, спортсмен и т.д. – соотношение биологического и внебиологического в подготовке таких индивидов к деятельности по крайней мере равносильно. Без полученного по биокоду голоса или слуха, например, нельзя стать певцом, музыкантом или композитором, запрет природы здесь абсолютен, но чтобы стать ими, нужно освоить огромную сумму навыков и умений, которые вовсе не даются сами собой как соловью или пчеле или термиту, а требуют длительного процесса обучения под руководством старших и по моделям, созданным предшественниками.

Эта неспособность человеческого биокода решить проблему специализирующего кодирования индивидов в фрагменты деятельности позволяет сформулировать компенсирующую гипотезу генетической недостаточности человека как биологически недостаточного вида. Ее можно сформулировать примерно так: если биологически недостаточный вид, условием выживания которого выступает организация в форме фрагментирования необходимой для выживания деятельности и интегрирования приведенных к размерности индивидов фрагментов, не способен наладить специализирующее кодирование особей в деятельность средствами видового биокода, но при всем том существует и воспроизводится в смене поколений, то такой вид использует внебиологические средства специализирующего кодирования, в случае с человеком – знак.

Если принять обе эти гипотезы, превращающие и проблему социальности и проблему знакового кодирования в типичные системные задачи на выживание, то дальше уже все относительно просто. Можно, например, отправиться на поиск универсалий знакового кодирования и обнаружить, что они действительно есть – имя и текст. Можно попытаться проверить структуру этих реалий на человекоразмерность и назначение. Можно попробовать выяснить, не влияют ли способы подключения индивидов к именам и текстам на формы и каноны творчества, и обнаружить, что действительно влияют. Дорог здесь много, и фиксируемая компенсирующими гипотезами точка зрения или, говоря в терминах Куна [8] “парадигма”, обладает значительным проблемообразующим потенциалом, позволяет сформулировать и поставить ряд новых проблем.

В нашем типе культуры, за пределы которого нам нет смысла в данной работе выбираться, кодирование индивидов в деятельность проходит в основном три этапа: дошкольный, школьно-общеобразовательный и специализирующий. На первых двух этапах, особенно на школьно-общеобразовательном и всеобщеобязательном этапе, подрастающих индивидов приобщают к универсалиям наследуемой “суммы обстоятельств”, то есть прививают им знания, навыки, умения, которые, по мнению общества, должны быть во всеобщем распределении, входить в текущий всеобщий тезаурус общества как основа общения и взаимопонимания всех его членов. Этот объем знаний, навыков и умений всеобщего распределения и путь подхода к их освоению знаково оформлены в учебных планах, программах, сроках обучения, классах, четвертях, расписаниях, учебниках, причем в оформление заложен, во-первых, принцип преемственности смещения тезауруса школьников к значениям текущего всеобщего тезауруса общества, первоклассников учат одному, а десятиклассников – совсем другому, а во-вторых, принцип “школьникоразмерности” процесса кодирования – закрепленные практикой и традицией представления о том, каким должен быть “распорядк дня” школьника, сколько часов в сутки он обязан тратить на сон, на посещение школы, на подготовку уроков, на домашние дела, на “свободное” чтение, на игры и развлечения. Здесь раз на раз не приходится – разные бывают представления о бюджете времени школьника и о самой процедуре школьного обучения (закрытое или открытое, сроки обучения) не очень-то совпадают, но при всех различиях принцип “школьникоразмерности” так или иначе выдерживается: школяра попросту не заставишь сделать больше, чем он способен сделать, и вместить то, что превышает его физические и ментальные способности.

Относительно состава этого текущего тезауруса общества всегда шли и идут затяжные споры: большинство взрослых, прошедших через многолетний школьный конвейер приведения к текущему тезаурусу общества, довольно скоро обнаруживает, что значительная часть составляющих тезауруса попросту им не нужна и забывается через несколько лет после окончания школы, чтобы уже никогда не восстановиться. Кто, скажем, кроме учителей русского языка и литературы помнит тонкости синтаксиса и морфологии, которым их учили все десять классов в школе? Кому нужна тригонометрия или алгебра, бином Ньютона, баки и трубы, заумь правил буравчика, законов постоянного и переменного тока? Да в общем-то, если посмотреть на состав текущего тезауруса с точки зрения взрослого человека, который уже специализирован и стал субъектом своего особого вида деятельности, вся эта школьная наука за исключением одного двух предметов оказывается пустым и бесполезным для будущего времяпровождением. Правда, у каждого взрослого субъекта специализированной деятельности, свои представления о том, какими именно должны быть эти один-два предмета. Но на накал и остроту споров это разногласие в оценках составляющих тезауруса особого влияния не оказывает: скорее подогревает, чем охлаждает споры.

Основная аргументация в пользу изменения состава текущего тезауруса общества, каким он представлен в школьных программах, связана именно с этим чувством бессмысленной избыточности знаний и сведений, которые сообщаются в школе, требуют времени и усилий на усвоение и действительно усваиваются под давлением школьной и семейной дисциплинарной практики, чтобы остаться без подкреплений и тут же оказаться ненужными и забытыми после выпускных экзаменов. Побочные линии аргументации связаны, с одной стороны, со ссылками на явное отставание научных составляющих тезауруса от переднего края науки, со справедливыми, вообще-то говоря, требованиями включить в программы данные и концепции современной науки, а с другой стороны, как раз со ссылками на “школьникоразмерность” — на перегрузку школьников, вызываемую вводом в программы нового материала без скомпенсированного дренажа устаревшего и избыточного.

Текущий всеобщий тезаурус любого общества нашего типа культуры можно и нужно, видимо, воспринимать критически, изменять науки, меняющимися ценностными установками и орентациями. Но, с

точки зрения человекоразмерности и компенсирующих гипотез, при этом должно учитываться ряд принципиальных обстоятельств.

Назначение всеобщего тезауруса, как он представлен в программах общеобразовательной школы, вовсе не в том, чтобы дать подрастающему поколению некую сумму практических навыков, позволяющую без дальнейшей специализирующей подготовки включиться на правах субъекта в тот или иной вид деятельности. Все виды деятельности специализированы, оформлены в знаке как посильные для индивидов фрагменты, сопряженные с другими столь же специализированными фрагментами. Некоего всеобще-универсального фрагмента социально-необходимой деятельности вообще для субъектов в текущей номенклатуре любого общества не числится и не может числиться: появление такого всеобщего фрагмента означало бы отмену социально-необходимой деятельности в посильные для индивидов формы и интегрировать фрагменты в целостность, то есть вернуло бы человека в исходное состояние “полноразмерной” биологической особи, не нуждающейся в контакте с себе подобными по поводу извлечения из среды средств к жизни. Если верна первая компенсирующая гипотеза, это означало бы либо переход человека в класс биологически достаточных видов, либо, что более вероятно, вымирание и исчезновение человека, лишенного опосредования социальностью.

В свете сказанного назначение всеобщего тезауруса, каким бы он ни был совершенным и каким бы совершенными ни были программы приобщения к нему подрастающих поколений, не может посягать на достижение всезнания, всеумения, универсальной субъективности приобщенных к нему индивидов. Его назначение в том, чтобы обеспечить причастность всех различенных субъектов к обществу, к его универсальным ценностям, установкам, ориентациям через предоставление им универсальной базы общения по поводу этих предметов, а также и в том, чтобы сообщить индивидам сумму навыков всеобщего распределения — речь, письмо, знаковое оформление мыслей, навык мышления, аргументации, операции со знаками и т. д., которые сами по себе не делают человека субъектом того или иного вида деятельности, но образуют универсальную базу для специализированного кодирования, входят как универсальные элементы в специализированные виды деятельности. Иными словами, при любом мыслимом совершенстве всеобщего тезауруса, программ и методов обучения выпускник общеобразовательной школы всегда был и всегда будет воспитательным полупродуктом, который освоил уже минимум универсальных навыков в знаковой форме, главным образом, для движения в специализацию, но пока еще не специализирован, не стал субъектом деятельности по программам, нормам, правилам того или иного фрагмента наличной номенклатуры.

Завершение второго, школьно-образовательного этапа социальной миграции индивидов не обязательно означает завершение полного курса средней общеобразовательной школы. Движение в специализацию может начаться и раньше по многим причинам, но это не меняет сути дела. Так или иначе, но в нашем типе культуры индивид в естественном движении по возрасту и в социальном движении к субъективности проходит и первый дошкольный (он не обязательно формален, хотя ясли и детские сады проходит значительная доля детей) и второй школьно-образовательный этапы воспитания-наследования “суммы обстоятельств” в обобщенно-универсальной и приведенной к его вместимости форме освоения всеобщего тезауруса общества.

Завершение этого этапа, на каком бы году общеобразовательного обучения по единым программам оно ни произошло, ставит индивида в совершенно новую ситуацию выбора пути в специализацию. Этих путей много, и подавляющая часть этих путей формализована — предполагает сроки обучения, программы, расписания, занятия, те или иные формы оценки успехов на этапах движения к специальности, дипломы или удостоверения, подтверждающие, что данный индивид окончил такой-то курс и в состоянии быть субъектом такого-то вида деятельности.

Этот переломный этап в жизни индивида сопровождается, как правило, глубокими переменами в его жизни. Прежде всего это выбор и принятие решения, что в той или иной степени связано с опредмечиванием и оценкой открывающихся перспектив того или иного пути в специализацию, с оценкой собственных стремлений, влечений и возможностей, со всем тем, что психологи называют способностью морального суждения.

Л. Кольберг, например, ведущий многолетние долготные исследования (периодическое обследование постоянных выборок) по становлению способности этического суждения в различных культурных регионах [9] обнаружил, что процесс морально-нравственного “созревания” или самопознания индивидов обладает преемственностью и внутренним вектором, направленным от освоения этических норм как не подлежащей критике непререкаемой данности, что неизбежно происходит на детском этапе социализации

индивида, к осознанному “постконвенциональному” долженствованию, включающему критические и рациональные моменты, с той или иной степенью опоры на метаэтику, то есть на этическую систему (философскую или теологическую), способную объяснить данность, оправдать ее или показать ее в критическом свете. При этом процесс, оставаясь преемственным, обнаруживает довольно четкую стадиальную структуру, что позволяет по способам этического резонирования, по вовлекаемым в него средствам, поводам, мотивам, аргументам, установкам выделить шесть последовательных стадий.

Вообще-то говоря, этическое вызревание индивида вовсе не обязательно должно дойти до “завершения” в 6-ой стадии. Оно может быть прервано на любой стадии по множеству причин (религиозных, культурных, мировоззренческих) просто потому, что индивиду не приходится принимать самостоятельных решений ни относительно самого себя, ни относительно связанных с ним людей. Но там, где есть 6-я стадия, в жизни индивида обнаруживается и все предыдущие. Для нашего типа культуры характерны относительно высокие стадии способности морального суждения не потому, что здесь человеку чаще приходится встречаться с альтернативными ситуациями, с выбором и значительно больше самостоятельности проявлять в строительстве собственной жизни, карьеры.

Первый и во многом решающий шаг на почве нравственного самосознания индивиды нашего типа делают по завершении школьно-образовательного этапа кодирования в деятельность. По шкале Кольберга эта ситуация выглядит как запрос на переход от 4-ой стадии в 5-ю. Переход может и не совершиться или совершиться позже под давлением новых жизненных обстоятельств, но по окончании школы перед индивидами в той или иной форме, с той или иной степенью остроты возникает ситуация самоопределения.

4-я стадия по Кольбергу, конвенциональна и основана на повинующейся ориентации на фиксированные правила, обычаи, установления, снимающие выбор, даже и саму мысль о выборе в пользу отработанных традиций и принятых старшими решений. В движении на школьно-общеобразовательном этапе индивид уже постигает многие вещи, но и постигает, в основном, как внешнюю данность и остается в большенстве случаев лишь частично ответственным за собственные поступки. Попросту говоря, если школьник где-то до 7-8 класса по собственной инициативе покидает семью, то какими бы мотивами он не руководствовался, его водворяют обратно под присмотр и ответственность родителей. С 7-8 классов положение начинает меняться. Старшеклассник может уже независимо от воли родителей по собственному выбору вступать в различные профессионально-технические училища и в другие заведения, не требующие десятилетнего образования. После окончания школы ситуация меняется в том смысле, что выпускник уже не только может, но и в определенном смысле обязан определить свою позицию и сделать выбор.

Здесь и возникают контуры 5-ой стадии, отличительной чертой которой, по Кольбергу, является то, что здесь индивид постигает релятивность личных ценностей и может становиться способным, если он вышел на эту стадию, критически отнестись к тому, что явочным порядком было усвоено в семье и формально-книжным в школе. 5-я стадия строится на осознанном убеждении в конвенциональной природе всех социальных регулятивов, что и делает ее “постконвенциональной”. Осваивая эту стадию морального резонирования, индивид обнаруживает, что охваченная теми или иными формами “общественного договора” область общего согласия многое оставляет на усмотрение самих индивидов, образуя тем самым область частных соглашений, контрактов, решений, где индивид должен уже руководствоваться собственными правилами и принципами, то есть вырабатывать свою личную морально-нравственную позицию или же слепо следовать советам и мнениям других, тогда выхода в 5-ю стадию не произошло и индивид остается на 4-ой конвенциональной стадии морального резонирования.

Выбор профессии, пути специализирующего кодирования в деятельность — первая серьезная проверка индивида на морально нравственную зрелость, после которой ситуация выбора, требующие и морального резонирования и принятия решений, будут следовать друг за другом практически всю жизнь. И эта первая попытка самоопределения едва ли не самая важная в жизни индивида, поскольку, как правило, все дальнейшее определено ее исходом. Бывает, конечно, и смена профессии, переход в другой вид деятельности, но это обычно связано либо с открывшимся дарованием (искусство, политика), либо же с различного рода просчетами и системы подготовки кадров и регионообразования, когда, скажем, один из супругов работает по специальности, а другому приходится заниматься не тем, к чему его готовили. Бывают, и в достаточном количестве, случаи скрытой несостоятельности, когда индивид, выбрав профессию и пройдя соответствующий курс подготовки, обнаруживает свою явную неспособность практически освоить профессию, но скрывает это, находя какие-то способы держаться за место.

Но в общем и целом взрослые редко жалуются на выбранную профессию. Происходит это, возможно, и потому, что, единожды выбрав вид деятельности, индивид обычно не чувствует себя компетентным судить о делах и содержании другого вида деятельности, даже муж и жена остаются обычно в неведении относительно профессиональных дел друг друга. Информационная изоляция профессий — естественное следствие их человекоразмерности — создает активное препятствие смене профессий. И хотя научно-техническая революция, вызывая вместе с моральным старением техники и т. н. “технологическую безработницу” — моральное старение видов деятельности, повышает вероятность ситуации перекодирования, смена профессии остается и достаточно болезненным и достаточно редким случаем в жизни индивида.

Специализирующее кодирование как этап, следующий сразу после школьно-общеобразовательного этапа, может совершаться в различных формах от краткосрочных курсов до высшей школы с полными курсами обучения, аспирантурами, периодическими курсами повышения квалификации, стажеровки и т. п. При этом существенным отличием институтов специализации от школы является их тяготение к административно-политическим и экономическим центрам, так что на переходе от школы к специализирующему кодированию индивид, если он не живет уже в крупном городе или центре, получает ощутимый мотив и стимул к территориальному перемещению в места, где находится институты подготовки к избранному виду деятельности.

Практически ни один город, ни даже область или край, не готовят к деятельности по полной номенклатуре специальностей, поэтому территориальная миграция закончивших школу и выпускников средней школы приобретает центростремительный характер не только на уровне деревня-город, где она наиболее ощутима и ведет иногда к отсасыванию населения в размерах, вынуждающих менять и распределение средних школ с тем же центростремительным вектором, но и на уровнях город-город, республиканские центры-столица, причем на этих высоких уровнях действуют, как правило, механизмы селекции на одаренность, способности и на множество других качеств. Обычно это сравнительно редкие профессии, пользующиеся высоким социальным статусом и привлекающие молодежь.

Сроки специализирующего кодирования также весьма различны. В чемпионы мира по плаванью или гимнастике выходят в 14-17 лет, в кандидаты наук где-то около 30 лет, в доктора и того позднее, в разных дисциплинах по-разному. Поэтому сам путь через специализацию в социализацию не имеет устойчивых границ по времени. К тому же значительная часть мужчин проходит военную службу, где в разных родах войск свои сроки службы. Армия также может рассматриваться как одна из форм специализирующего кодирования: полученные в армии специальности часто остаются постоянными профессиями взрослых.

Так или иначе, но этап специализирующего кодирования присутствует в жизни каждого индивида и определяет тот способ и вид деятельности, через который индивид ассоциирован с обществом как субъект одного из многих видов деятельности. Но специальность или профессия как основная связь ассоциации не является единственной связью, вплетающей индивида в ткань общества. Особое положение этой связи понятно: она как бы пуповина, прямо или косвенно опосредующая социальностью связи индивида с природой, через нее и сами индивиды и их семьи получают все необходимое для жизни. Но это особое положение не исключает важности и других связей. В оценках индивида, а ими определены его поступки, они могут даже оказаться куда существеннее основной: по семейным обстоятельствам, например, можно переместиться из конца в конец страны, да и обстоятельства бывают не только семейными.

Иной взрослый и сам не в состоянии объяснить, в силу какого хитросплетения мотивов и обстоятельств он оказался в данном месте, на данной работе, в окружении данной группы лиц, чье мнение для него небезразлично. Но за каждой случайностью и территориальной и социальной миграции стоит выбор, снятый не без активного участия самого индивида. Просто ситуаций выбора в нашем типе культуры возникает в жизни индивидов много, и пройти обратный путь, начиная с выбора профессии, восстановить в деталях, как именно получилось, что индивид принял то или иное решение лет десять назад, далеко не всегда оказывается возможным. Но в принципе, пытаясь оценить воздействие человекоразмерности на регионообразование и на формирование исторических экспликаций завершенного регионообразовангия, мы, похоже, должны учитывать некую гетерономную по сотаву, но явно воздействующую на процессы переменную, отражающую характерную для данного места частоту появления ситуаций выбора или то, что можно было бы назвать мерой социальных возможностей, предоставляемых индивиду в данном месте для самостоятельного строительства его жизненной карьеры.

ВЫБОР

Пусть эта переменная называется “выбор”. Попробуем присмотреться к ее составу, а главное — к распределению. Совершенно очевидно, что эта переменная обычного — тезаурусного текущего типа, то есть сумма обстоятельств и возможностей дана индивиду внешне как наличная и не зависимая от него сумма опор, “строительного материала”, так сказать, и особенности этой переменной, которые нам хотелось бы подчеркнуть, состоят в том, во-первых, что из нее неустранима локальная характеристика, неравномерность распределения этой переменной по территории страны, и в том, во-вторых, что очевидная человекоразмерность этой переменной предполагает антропоцентричность, то есть принципиальную возможность, опираясь на естественные универсалии человека, “собрать” состав переменной до некоторой идеализированной полноты. В этом случае неравномерности распределения переменной по территории приобрели бы смысл частичности, доли от какого-то теоретического максимума, или же составного индекса из таких долей, если бы состав переменной оказался слишком уж неоднородным и гетерономным.

Допустим, что мы приступили к полному описанию такой переменной по ее составляющим, тогда сразу перед нами возникла бы типичная для социальных наук ситуация выбора: данность или долженствование?

С точки зрения системного подхода предпочтительнее долженствование, поскольку оно позволяет критически оценить любую, в том числе и “полную” данность. И если бы человек был более или менее полно изучен в своих естественных характеристиках, в физических и ментальных возможностях, то появилась бы реальная перспектива теоретически обосновать предел долженствования как экстремальное значение переменной выбора для любого населенного пункта страны и тем самым задать единый ориентир и единую размерность для всех практических попыток оптимизировать тезаурус человекоразмерности в любой наперед заданной точке населенной территории. Но с естественными универсальными характеристиками человека дело продолжает оставаться неясным — слишком уж многообразен человек в своих выявлениях, особенно когда речь идет о ментальных возможностях, он постоянно перешагивает за границы собственных определений. К тому же научно-техническая революция настолько быстро меняет номенклатуру профессий, что сегодня любое полное описание идеального тезауруса человекоразмерности страдало бы отсутствием определенности в существенной своей части — в исчислении видов деятельности. Такое исчисление уже сегодня превратилось бы в “чистую возможность” новых профессий, вытесняющих наличие в темпе, который уже сегодня делает весьма проблематичным и ненадежным выбор профессий “на всю жизнь”.

Поэтому описание через долженствование возможно лишь на естественном уровне, то есть в том примерно духе, в каком человека изучают и описывают космическая медицина, экспериментальная психология и другие дисциплины, пытающиеся найти оптимальные в психологическом и физиологическом плане сочетания параметров человеческого окружения. Если же речь идет о практическом строительстве человекоразмерных окружений с минимумом издержек на незнание и неосведомленность, а регионообразование и есть практика строительства таких окружений, то следует предпочесть путь описания выбора от данности.

Подход от данности упрощает задачу полного описания наличного выбора, но она остается все же весьма и весьма сложной.

В описании должны быть представлены:

1.Номенклатура наличных видов деятельности — профессий и должностей. В принципе она почти наверняка существует (данные переписей населения, например), но вряд ли в подготовленном для описания виде. Необходим не просто список видов деятельности, но и дополнительные сведения, представленные в форме классификации или индексации, по которым можно было бы установить, с каково времени существует данный вид деятельности, какова численность занятых в этом виде людей, в каких формах осуществляется подготовка, каково распределение субъектов этого вида, как складываются карьеры в этом виде деятельности по возрастным группам и т. п.

2.Номенклатура родственных, товарищеских, деловых отношений и их распределение. Здесь также многое, вообще-то говоря имеется: есть данные переписей, исследования по браку, по коммуникациям, группам. Но здесь положение сложнее, особенно когда речь идет о тонких материях типа знакомств, дружбы, общественной деятельности, каналов коммуникации, деловых и служебных отношениях. Имеющиеся исследования проведены разными методами, используют разные способы представления материала. К тому же люди неохотно идут на участие в подобных исследованиях, что делает ненадежным и сами выборки. При всем том, однако, предмет таких исследований более инерционен и однороден по

сравнению с номенклатурой видов деятельности, поскольку индивид в его естественных выявлениях, хотя они скорректированы на возраст и на тип культуры, остается все же более устойчивой реалией, позволяющей, скажем, в единых терминах описывать и Архимеда и Эйнштейна и вообще любого человека безотносительно к датам его жизни.

3.Нечто близкое шкале Кольберга для выявления стадий процесса этического самосознания, способности морального суждения и возможностей их корреляции с переменной выбора, взятой по первым двум составляющим. Необходимость этой третьей составляющей мы видим в том, что значительная часть видов деятельности выражает не природу, а поведение индивидов на различных этапах социальной миграции. Локальное распределение выбора по первым двум составляющим приобретает для индивидов “возрастные значения” реальных условий осуществимости их стремлений. К примеру, музыкальная школа в Братске имеет значение для детей, обладающих слухом или голосом и, соответственно, для их родителей, которые на этом этапе принимают решения в соответствии с собственными представлениями о будущем их детей, неправомочных принимать решения, а также сообразуясь со множеством дополнительных обстоятельств: расстоянием до школы, транспортной ситуацией, потерями времени и т. д. Музыкальная школа как элемент полного описания выбора, локализованный в частности в одном из жилых массивов Братска, имеет и локальное значение, явно убывающее с расстоянием и усложнением транспортной ситуации, и возрастные значения — для части одаренных детей определенной возрастной группы как возможное начало специализации, явно обогащающее будущий выбор профессии, и для их родителей как момент заботы о потомстве, способный в некоторых условиях стать мотивом той или иной силы для решений на обмен, переезд и вообще на “сближение” со школой.

Особенно резко локальные и возрастные значения выбора выявляются на втором периоде регинообразования. Е. Лопатина, например, пишет об “Атоммаше”: “Из тех, кто уже прибыл к нам, считанные единицы работали на родственных предприятиях. Абсолютное же большинство надо доучивать на месте. Но, чтобы пригласить для этого ведущих специалистов и высококвалифицированных рабочих, им нужно создать условия. И не в перспективе, а в ближайшие 5-6 месяцев… 350 квартир могли бы на первых порах спасти положение. А заводу в течение 1976 г. предоставлено 315 мест в общежитиях. В первом квартале этого года не выделено ни одного квадратного метра жилья” [10].

Трудности здесь возникают явно не только по природным причинам. Лопатина пишет, что приезжают на стройку люди “со всех концов страны”. Здесь и “юные романтики” и “комсомольские активисты”, “и закоренелые строители, имеющие за плечами несколько известных объектов” [10]. Эти последние люди семейные, с детьми, а жить им негде. К тому же кадровая политика оказалась явно не на высоте: “Я сама была свидетелем: в огромной приемной отдела томилось несколько десятков человек, приехавших несколько дней назад; одни, не получив места в общежитии, не могли приступить к работе, другие не желали к работе приступать, так как им предлагали совсем не то, на что они рассчитывали. Опытному машинисту башенного крана, например, предложили пойти в ученики каменщика. Маляра со стажем направили в бетонщики, девчушку с новеньким дипломом техника-строителя занарядили… переучиваться на лифтера. А в это самое время стройке были необходимы и крановщики, и маляры, и техники-строители… Как признал заместитель начальника “Волгодон энергостроя” по кадрам Ю.А. Титов, в 1976 году коллектив строителей вырос на 6 тысяч человек, а уволилось 4 тысячи. “Неприкаянные”, с которыми я беседовала в отделе кадров, рассказали: из 70 человек, приехавших из Чувашии, через три-четыре дня отбыла почти половина, сильно поредели группы из Перми, из Горького. А ведь эти люди прибыли по оргнабору, за государственный счет”[10].

Эти и подобные им факты из истории регионообразования показывают, насколько мало уделяется иногда внимания соблюдению человекоразмерности в процессах практической реализации проектов. Они показывают также, что дело идет здесь не о каких-то иррациональных и недоступных формализации факторах, а скорее об инерции сложившейся и действующей модели организационного обеспечения регионообразования с явно неудачным ранжированияем целей и последовательностью их распределения по времени. Лопатина, в частности, отмечает: Экспертиза Госстроя, помимо домостроительного комбината, исключила из проекта первой очереди многие культурные и спортивные учреждения, торговые и складские помещения, предприятия бытового обслуживания. “Сэкономленные” таким образом 20 млн. рублей обернулись для города запланированными трудностями. За счет энтузиазма жителей и руководителей предприятий, в порядке “самостроя”, в нерабочее время в прошлом году в городе были сданы в эксплуатацию шесть детских садов, в этом году намерены сдать еще пять. И все равно очереди в

детсады ждут около четырех тысяч ребятишек. Около четырех тысяч молодых, здоровых мам сидят дома, вместо того чтобы пополнять ряды строителей и на это же число сократить завоз новых людей, которым потребуются и квартиры, и места в детсадах” [10].

Такая практика обращения с проектами регионообразования, когда экономически оправданная, казалось бы, экономия на человекоразмерности (20 млн. рублей) тут же оборачивается через текучесть и нейтрализацию кадров потерями на человекоразмерность, явление в общем-то того же порядка, что и ведомственный сепаратизм в Братске, только там это сказалось позже, на этапе исторической экспликации. А в целом и “Атоммаш” и Братск в этом отношении демонстрируют сбитость и нечеткость критериев, которым должен удовлетворять регионообразования. В этом смысле идеализированный концепт выбора, включающий текущий тезаурус потребностей человека, участвующего и желающегоучаствовать в регионообразовании на этапе реализации, формулируется ли этот концепт эмпирически с оглядкой на высшие значения наличных стандартов или, что было бы предпочтительнее для системного подхода, на некоторые идеализированные и недостижимые абсолюты, должен бы играть в регионообразовании, в обращении с планами реализации регионов роль условия осуществимости. Пока этого нет, и концепт выбора, необходимого выбора потребностей в неосознанно-первичном состоянии сохраняется с начала 30-х годов, когда действительно можно было в связи с радикальными преобразованиями в деревне и огромной интенсивностью интеграции миграционных потоков не так уж заботиться об обеспечении кадров жилищными, культурно-бытовыми и иными условиями.

Но попробуем поставить проблему теоретического и организационного обоснования региона, исходя из того не такого уж гипотетического случая, что мы располагаем человекоразмерной константой “выбор”, ее распределением по возрастным группам, и используем ее на правах естественного определителя того же непререкаемого статуса, что и другие естественные и технические определители, которые приходиться принимать в расчет как данность. Иными словами, будем исходить из равноправия задач и целей, когда речь идет о человеческих и нечеловеческих составляющих проекта регионообразования, хотя вообще-то предпочтение должно отдаваться человеческим составляющим, то есть проекты на регионообразование должны бы разрабатываться исходя из примата человекоразмерности, на которой не позволено “экономить”, тем более, как это справедливо подчеркивает Лопатина, такая “экономия” тут же оборачивается потерями (4000 “молодых здоровых женщин” сидят без дела, усугубляя и без того сложную проблему жилищного строительства).

Но примем все-таки равноправие целей, в рамках которого нехватка детских садов равносильна нехватке экскаваторов или “экономии” на энергоснабжении, выводящей из строя значительную часть наличной техники. Какие в этом случае требования можно сформулировать к проектам на регионообразование?